Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 64)

– Что такое «УК»? – прохрипела она. – Я ничего не смыслю в акронимах.

– Укротитель коней, – ответил Сэм.

VII. Непись

Ты летишь…

Внизу, расчерченные, словно шахматные клетки, зеленеют поля. Парочка джерсейских коров щиплет лаванду, отгоняя хвостами воображаемых мух. Женщина в простеньком платье мчится на велосипеде по каменному мосту, напевая вторую часть Пятого концерта Бетховена. Она проезжает мимо мужчины в армейской фуражке, и тот подхватывает мелодию. Где-то под тобой пасека. Ты не видишь ее, но слышишь равномерное гудение пчел. В долине, за мостом, паренек с иссиня-черными волосами кормит сахаром диковато косящуюся на него лошадь. Усыпанные плодами яблони терпеливо ждут сборщиков. Седовласый старичок тайно подглядывает за двумя купающимися в пруду подростками. Ты чувствуешь томящее его желание – исходящий от него запах так силен, что перебивает ароматы лаванды. Ты думаешь: «Люди хотят чересчур многого. Хорошо, что я птица». А вот и земляничные поляны. Налитые соком, будто восковые, земляничины дразняще алеют среди белых цветков.

Противиться искушению – свыше твоих сил. Ты опускаешься.

Порой бескрылые просят тебя, крылатого, объяснить им, как ты летаешь. Обычно ты отвечаешь, что полет есть законы Ньютона вкупе со слаженным маханием крыльев, определенным строением тела и благоприятной погодой. На самом деле все это вздор. На кой черт забивать голову классической механикой, если можно отдаться на волю ветра и наслаждаться видами.

Ты приземляешься. Нацеливаешь изящный клюв на приглянувшуюся ягоду и готовишься схватить ее, как вдруг щелкает взведенный курок.

– Не смей, вор!

Пуля вонзается тебе в грудь.

В небо, словно пушистые венчики одуванчика, взмывают коричневато-бежевые перья. Земляника орошается кровью – красное на красном. Но у тебя тетрахромное зрение. Для тебя это два разных цвета.

С чуть слышным «бум» ты падаешь в грязь, поднимая невидимые ни для кого, кроме тебя, облака пыли.

И снова выстрел.

И снова…

Твои крылья трепещут. «Это попытка взлететь, – успокаиваешь ты себя, – а не предсмертные судороги».

Проходит несколько часов. Кто-то берет тебя за руку. Значит, у тебя есть рука. И следовательно, ты не птица. Ты, должно быть, под наркотой – отменной и первоклассной наркотой типа ЛСД, которой ты никогда не пробовал, хотя Зои постоянно уговаривала тебя закинуться «кислотой» и совершить вместе с ней вояж в мир иллюзий. На миг тебя охватывает печаль: тебе безумно жаль, что ты не умеешь летать, безумно жаль, что ты так и не попробовал ЛСД. Тебе безумно жаль, что ты…

…умираешь.

Нет, не то! Не то! Ты скорбишь, ибо знаешь, что ты – прах и в прах возвратишься. Ты не умираешь, но каждый шаг в этой жизни приближает тебя к смерти.

Запомни: ты не умираешь!

Тебе тридцать один год. Ты единственное дитя Рю и Э Ран Ли Ватанабэ – коммерсанта и преподавательницы текстильного дизайна. Ты родился в Нью-Джерси. У тебя двойное гражданство. Ты работаешь в калифорнийском Венисе на бульваре Эббот-Кинни в компании «Нечестные игры». У тебя на столе табличка:

Маркс Ватанабэ

Укротитель коней

Ты прожил не одну жизнь. Прежде чем ты стал укротителем коней, ты был фехтовальщиком, чемпионом по шахматам и актером. Ты американец, японец и кореец, а точнее никто из них. Ты – гражданин мира.

Ты – больничный пациент. За тебя дышит аппарат искусственной вентиляции легких. О том, что ты еще жив, сигнализируют волны на экране прикроватного монитора.

Ты не бодрствуешь, но и не спишь.

Ты все видишь и слышишь.

Но ты многое позабыл. У тебя нет амнезии, но тебе никак не припомнить, что привело тебя в эту больницу и почему тебе не стряхнуть оков забытья.

А ведь у тебя отличная память. На работе постоянно твердят: «Ступай к Марксу. Он знает». Ты знаешь. Помнишь самое тривиальное: имена и лица людей, их дни рождения, названия песенок, номера телефонов. Помнишь нетривиальное: пьесы, стихи, актеров с ярко выраженным амплуа, значения непонятных слов и внушительные отрывки из романов. Помнишь имена родителей и детей своих друзей, клички их домашних питомцев. Помнишь топографию городов, расположение номеров в гостиницах, игровые уровни, шрамы на телах бывших возлюбленных, неловкие моменты, когда ты говорил что-то неуместное, и одежду на встреченных тобой людях. Помнишь Сэди в день вашего знакомства: ее расчесанные на пробор волосы, заплетенные в две длинные косы на манер Брунгильды, черное на бретельках платье с поддетой под низ белой футболкой с короткими рукавами, красную фланелевую рубаху, повязанную вокруг талии, бордовые «оксфорды» на толстой подошве, прозрачные носки с розочками и маленькие овальные солнцезащитные очки с желтыми стеклами – хит той весны.

– Маркс, верно? – спросила она, протягивая руку. – А я – Сэди.

– Я тебя знаю, – улыбнулся ты. – Я играл в созданные тобой игры.

Она оглядела тебя поверх желтых очков.

– Ты считаешь, можно узнать человека, сыграв в написанную им игру?

– Да. Лучшего способа и не придумать. По моему скромному мнению.

– И что же ты обо мне узнал? – усмехнулась она.

– Что ты умная.

– Я дружу с Сэмом, так что это само собой разумеющееся. То же самое я могу сказать про тебя. Но что особенного ты узнал обо мне, сыграв в мои игры?

– То, что ты чуток не от мира сего. А еще – оригинально и интересно мыслишь.

Сэди, наверное, закатила глаза, но разве поймешь за этими очками!

– Ты тоже пишешь игры?

– Нет, только играю.

– Ну и как же тогда мне узнать, кто ты такой?

Память, осознал ты давным-давно, – игра, в которую человек с мозгами не набекрень способен играть постоянно. И выигрыш или проигрыш в этой игре зависит от одного: пустишь ли ты свою память на самотек или, крепко взнуздав ее, заставишь воскресить прошлое.

Итак, с чего же все началось?

Ты беседуешь с Шарлоттой и Адамом Уэртами.

Голубоглазыми невинными простаками, только что переехавшими в Лос-Анджелес, крепко сбитыми живчиками, смахивающими на пионеров-первопроходцев или исполнителей кантри-музыки. Не будь Уэрты семейной парой великанов и бывшими мормонами, унесшими ноги из Юты, они один в один походили бы на Сэма и Сэди.

Уэрты расхваливают свою игру, условно названную ими «Дни бесконечности». Ты прячешь улыбку: вздумай ты засесть за мемуары, ты озаглавил бы их «Все названия – условны». «Дни бесконечности» – приключенческая стрелялка о конце света. Мать с дочерью бредут по выжженной после апокалипсиса пустыне, шарахаясь от людей и орд, как выразились Уэрты, «пустынных вампиров» – помеси вампиров и зомби. У матери амнезия, и ее шестилетняя дочь – единственная хранительница знаний о прошлом. Дочь убеждена, что ее братья и отцы перебрались на Западное побережье, но разве можно положиться на память шестилетки?

– Разумеется, амнезия не бог весть что, – извиняется Шарлотта, – но мы так ее обыграем – небу жарко станет.

– Мы вдохновлялись первым «Итиго», – заявляет Адам. – Вот это, мы понимаем, интрига – довериться детским представлениям и воспоминаниям, чтобы выиграть! Бесподобно!

– Жду не дождусь встречи с Грин и Мазером, – щебечет Шарлотта. – Мы их обожаем.

– Ей даже нравится «По обе стороны», – хмыкает Адам.

– Что значит «даже»? Да это самая гениальная игра всех времен и народов! Моя любимая! – кипятится Шарлотта. – Болотная Топь неотразима. В косплеях я всегда переодеваюсь в костюм Розы Всемогущей.

– И все гадают, кого она изображает, – подтрунивает над женой Адам.

– Сэди Грин – мой кумир.

– Не Мазер? – Ты недоверчиво поднимаешь бровь.

– Они оба превосходные мастера, но в своих работах я в первую очередь равняюсь на Сэди Грин. Она придумала Болотную Топь и «По обе стороны». Создала «Тебе решать». Когда же наконец выйдет «Церемониймейстер»? Я прям извелась вся!

– «Тебе решать», надо же, – качаешь ты головой. – А вы глубоко копаете. Сразу видно преданного поклонника.

Возможно, все это хорошо отрепетированный спектакль и они просто заговаривают тебе зубы, но их напор и азарт покоряют тебя, ты получаешь истинное наслаждение от этого забавного водевиля. Сколько людей, приходя к тебе, чтобы урвать желанные им блага, не озаботились даже поверхностным ознакомлением с игровой историей «Нечестных».

Ты благодаришь Уэртов. Говоришь, что, как только Сэди и Сэм вернутся из Нью-Йорка, ты представишь «Дни бесконечности» на их суд. Обещаешь позвонить Уэртам в конце следующей недели, не позже. Шарлотта и Адам не сводят с тебя беспокойных глаз. Ты заронил в них надежду. До этой минуты они везде и всюду получали отказ. Им крайне важно сделать эту игру вместе с «Нечестными». Ты задумываешься, чем они зарабатывают себе на жизнь и как долго продержится их брак, если они так и не добьются успеха. (Бытует мнение, что успех быстро губит даже самые крепкие отношения, но отсутствие успеха губит их еще быстрее.) Занимаемая тобой должность тем и хороша, что ты вправе сказать художнику: «Да, я понимаю. Мне нравится то, что вы делаете. Давайте делать это вместе». В нарушение всех процедур и правил тебя так и подмывает огорошить их признанием: «Мы возьмемся за “Дни бесконечности” прямо сейчас». Тебе симпатичны эти люди. Тебе симпатична их игра. За чем же дело стало?

Ты поднимаешься, чтобы проводить их до лифта, и вздрагиваешь от резкого неожиданного звука. Что это? Гром? Машина, налетевшая на металлическое ограждение? Шар, обрушивший стену здания, сносимого в соседнем квартале?