Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 52)

– А мы с Сэмом, значит, теперь на подхвате? – печально рассмеялась Сэди. – Как игроки второго дивизиона? Сэм-то об этом знает?

– Не знает и не узнает, – усмехнулся Маркс.

Они поговорили о Зои.

– Ты раздавлен и опустошен? – сочувственно вздохнула Сэди.

– Да не особо, – пожал плечами Маркс.

– А я опустошена. Она была моей самой лучшей подругой в Лос-Анджелесе.

Затем они поболтали об игре «По обе стороны».

– А ты раздавлена и опустошена? – в свою очередь спросил Маркс.

– И хотела бы ответить тебе «не особо», но во мне нет твоей искушенной опытом мудрости, – печально улыбнулась Сэди. – Я совершенно раздавлена. Более того, я умираю со стыда. Когда я писала эту игру, со мной был ты, и Сэм, и все остальные. Вы поддерживали и ободряли меня. И я поверила. Совершенно и безусловно поверила в удачу. А теперь я чувствую себя, как создатель «Титаника».

– Ну, ты совсем не похожа на судостроителя Томаса Эндрюса – младшего.

– Я и есть судостроитель Томас Эндрюс – младший.

Сэди и Маркс дружно расхохотались.

– «По обе стороны» не «Титаник», – сказал Маркс. – Никто из игроков не умер.

– Умерла моя душа. Частичка ее. А самое мерзкое – я себе больше не доверяю. Не доверяю своему чутью и интуиции.

– Сэди, – Маркс протянул руку и сжал ладонь Сэди, – уверяю: у тебя отличные чутье и интуиция. Не сомневайся.

На второй день пребывания в Токио отец Маркса пригласил их на представление в театр но. Ватанабэ-сан, как и все японцы, считал необходимым знакомить уважаемых гайдзинов-иностранцев с традиционным японским драматическим искусством. Театралам выдавали напечатанные на английском либретто, но Сэди потеряла программку и беспомощно глазела на сцену, не понимая ни условности актерской игры, ни тем более языка. Порой Маркс склонялся к ее уху и нашептывал поэтичные в своей таинственности фразы: «Это призрак рыбака, убитого за то, что рыбачил не в той реке» или «Смолк барабан, и садовник сводит счеты с жизнью».

Отказавшись хоть что-то уразуметь в происходящем, Сэди отдалась театральному действу и с наслаждением смаковала комментарии Маркса. В театре было тепло, пахло лакированным деревом и благовониями, и Сэди начала клевать носом. Сказывался перелет и беспрестанные, длившиеся целый день переговоры. Но как только ее глаза закрывались, она, чтобы не выглядеть белокожей невежей, безжалостно щипала себя, заставляя проснуться.

Представление закончилось, и Ватанабэ-сан отвел их в ближайший японский ресторанчик отведать темпуры. Последний раз Сэди видела отца Маркса в тот достопамятный далекий вечер, когда они праздновали бенефис Маркса в «Двенадцатой ночи».

Сэди и Ватанабэ-сан обменялись подарками. Сэди преподнесла отцу Маркса резные деревянные палочки для еды с логотипом Итиго – милый пустячок, выпущенный японским дистрибьютором по случаю выхода в Японии второго «Итиго».

А Ватанабэ-сан пожаловал ей шелковый шарф с репродукцией картины Кацусики Ои «Сакура ночью». На переднем плане картины изображалась женщина, слагающая на бумаге стихи, а в тени, за исключением нескольких пышных цветов, на заднем плане пряталась цветущая сакура. По всей видимости, художницу занимала вовсе не сакура, давшая название картине, а процесс созидания: сопутствующее ему уединение и растворение в этом процессе самого творца, особенно если этот творец – женщина, задумавшаяся над девственно-чистым листом бумаги.

– Я знаю, как ты любишь Хокусая, – произнес Ватанабэ-сан. – Это – шедевр его дочери. До нас дошло очень мало ее картин, но мне кажется, она была талантливее отца.

– Благодарю вас, – сказала Сэди.

Когда они расставались, Ватанабэ-сан низко поклонился Сэди.

– Спасибо, Сэди, – довольно прогудел он. – Если бы не вы с Сэмом, Маркс наверняка стал бы актером.

– И не посрамил бы сцену! – вступилась за товарища Сэди.

– Но мастерства он достиг именно в том, чем занят сейчас, – упрямо покачал головой Ватанабэ-сан.

Поймав такси, Сэди и Маркс вернулись в отель.

– Тебе не обидно слышать подобное от отца? – в лоб спросил Сэди.

– Ничуть, – ответил Маркс. – Мне нравилось играть в студенческих пьесах. Я целиком посвящал себя актерству, но все это кануло в Лету. Боюсь, если бы я стал профессиональным актером, я бы рано или поздно разлюбил свое ремесло. Но разве это печально? Наоборот! Это здорово! Здорово, что мы не обязаны всю жизнь тянуть одну и ту же лямку.

– То есть ты хочешь сказать, что рано или поздно я брошу создавать игры?

– Ну нет, – засмеялся Маркс. – Ты нашла свое место в жизни. С играми ты навечно.

На третий день их пребывания в Токио, с утра пораньше, перед очередной деловой встречей, Маркс повел Сэди в храм Нэдзу, где находилась знаменитая тропинка с коридором из п-образных ворот без створок, называемых тории. Сэди поинтересовалось, в чем смысл прохождения под воротами, и Маркс ответил, что, согласно синтоистской традиции, тории отмечают границы между земным и сакральным. Но так как Маркс синтоистом не являлся, ничего более толкового он рассказать не мог.

– В юности я частенько наведывался сюда, – добавил он. – Когда не знал, как справиться с навалившимися на меня проблемами.

– У тебя были проблемы? – не поверила Сэди.

– А то! Целая уйма, как и полагается подростку. Меня никто не понимал, а я не понимал сам себя. Терялся в догадках, кто я такой – то ли японец, то ли невесть кто…

– Бедненький Маркс.

– Не спеши. Ступай под ними не торопясь, – напутствовал ее Маркс. – Когда я шел медленно, мне лучше соображалось.

Сэди шагнула на тропинку и прошла подо всеми арками. Вначале она ничего особенного не почувствовала, но постепенно грудь ее расширилась, и ей стало легче и свободнее дышать. И тогда ей открылся сакраментальный смысл арок: тории отмечали пройденный человеком путь и выводили его на новую, неизведанную дорогу.

Одни ворота, другие ворота…

Внезапно Сэди осенило. После триумфа «Итиго» она зарвалась. Вообразила себя пупом земли. Уверилась, что никогда не потерпит поражений. Но жизнь – это взлеты и падения. Нетореные тропы и тории, под которыми необходимо пройти. Пока они, разумеется, не закончатся.

Одни ворота, другие ворота…

Но что же они такое?

Двери. Порталы. Возможность проскочить в иной мир и начать жизнь с чистого листа. Измениться к лучшему.

Сэди вынырнула из-под последней тории и вздохнула с невыразимым облегчением. Игра «По обе стороны» потерпела сокрушительный провал, но разве это конец света? Нет. Это всего лишь отрезок пути между двумя ритуальными воротами-тории.

Улыбающийся Маркс, слегка раскинув руки, поджидал ее на середине тропы. Как же приятно, когда тебя ждет такой товарищ, как Маркс. Путешествовать с ним – одно удовольствие.

– Спасибо, – поблагодарила его Сэди и поклонилась.

На пятый день их пребывания в Токио они заглянули на ужин в дом матери Маркса. Родители Маркса, хоть и не развелись, но жили порознь. Мама, художник по ткани, преподавала текстильный дизайн, носила короткое каре и в одежде предпочитала стильные ярко-узорчатые бесформенные балахоны. Однако тем званым вечером она принимала гостей в хлопковом платье в горошек, идеально сочетавшемся с занавесками на окнах у нее за спиной.

Поначалу миссис Ватанабэ решила, что Сэди – верная подруга Маркса, которую Маркс вот-вот позовет под венец.

– Нет, мам, это не Зои, – поморщился Маркс, – это Сэди. Мы с ней вместе работаем, и только.

– И только? – уточнила мама Маркса, окинув Сэди долгим и пристальным взглядом.

– Мам, я для Сэди слишком тупой!

– Правда-правда, – кивнула Сэди, незаметно, под столом, крепко стиснув руку партнера. – Маркс очарователен, но очень поверхностен.

Однако миссис Ватанабэ не унималась.

– Ты с кем-нибудь встречаешься, Сэди?

– В данный момент нет.

– Пригласи Сэди на свидание, Маркс! – пылко воскликнула миссис Ватанабэ. – Такой шанс не каждый день выпадает!

– В Америке, мам, – смущенно кашлянул Маркс, – косо смотрят на встречающихся коллег.

– Знаю. Забыл, что я американка? – вскинула голову миссис Ватанабэ. – Но Сэди, как я понимаю, твоя начальница, верно? И если она скажет, что вы можете встречаться, значит, вы можете встречаться. Вы двое – такая чудесная пара.

– Миссис Ватанабэ, – вклинилась Сэди, решительно переводя разговор в безопасное русло, – Маркс обмолвился, что вы преподаете текстильный дизайн. Прошу, расскажите немного о нем.

И миссис Ватанабэ рассказала: и про великое разнообразие тканей, и про лоскутное шитье, и про роспись тканей вручную – уникальное искусство, которое, к ее сожалению, постепенно умирало.

– Все теперь делается на компьютерах, – со вздохом разочарования пожаловалась она. – Это так удобно – вывести рисунок на монитор и распечатать его на мощном промышленном текстильном принтере, стоящем на каком-нибудь складе в какой-нибудь богом забытой стране. Теперь дизайнеру нет нужды прикасаться к ткани или пачкать руки краской. Компьютеры хороши для экспериментов, но губительны для живой мысли.

– Мам, а ты в курсе, что мы с Сэди работаем на компьютерах? – поддел миссис Ватанабэ Маркс, но она пропустила его издевку мимо ушей.

– Великие тканевые орнаменты, такие как «Земляничный воришка» Уильяма Морриса, – нетленные произведения искусства, но сколько же нужно времени, чтобы создать их! Это вам не наспех сформированные узорчики! Чтобы вдохнуть жизнь в подобные композиции, вы должны понимать структуру ткани и знать, что и как можно на нее наносить. Вы должны понимать процесс окрашивания ткани и знать, как добиться того или иного оттенка цвета. Вы должны владеть профессиональными хитростями, позволяющими рисунку оставаться на ткани вечно. Одна маленькая оплошность – и начинай все сначала.