Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 48)

– Ничего подобного!

– Но самое мерзкое – ты отправил меня к Дову клянчить «Улисса».

– Никуда я тебя не отправлял.

– Я сама создала бы движок, если бы ты дал мне чуть больше времени! Если бы ты не толкнул меня назад к Дову, я не потеряла бы три года жизни! Ты хоть представляешь, какую власть он имел надо мной? Представляешь, каково мне было уйти от него?

– Не сваливай с больной головы на здоровую, Сэди. Не упрекай меня в том, как вы там с Довом друг друга третировали. Я тут ни при чем! Хотя ты, как я погляжу, склонна обвинять меня во всех смертных грехах.

– Сознайся, Сэм, ты хотел заполучить «Улисса» и ни капли не заботился обо мне.

– Сэди, да я только о тебе всегда и заботился! Но я ни разу не пожалел, что попросил тебя достать нам «Улисса». Я ни разу не пожалел, что мы разбогатели и тем самым обрели возможность творить, что нам заблагорассудится, – даже такую претенциозную и плохо продуманную элитарную игру, как «По обе стороны». И да, Сэди, если бы нам снова потребовался «Улисс», я бы, не задумываясь, отправил тебя к Дову, чтобы добыть его.

– Ты думаешь, «По обе стороны» – претенциозная и плохо продуманная игра?

– Я думаю, с самого начала было видно, что она никогда не сравнится с «Итиго», но ты загорелась ее написать, и я решил не вставлять тебе палки в колеса.

– То есть провал игры – это моя вина?

– Нет, я просто хочу сказать, что идея игры пришла скорее в твою голову, а не в мою.

– Идея «Итиго» тоже пришла в мою голову! Идеи ВСЕХ наших игр приходили именно в мою голову!

– Рад за тебя. Что ж, если ты так считаешь и намерена сделать меня козлом отпущения – вперед и с песней. Но если бы я не отвесил тебе волшебный пинок, засадив за «Итиго», где бы ты сейчас была, а? Ишачила бы среди сотни прочих в какой-нибудь конторе, выпускающей игры, и ваяла бы футбольный симулятор! И то, если бы тебе повезло. Сама знаешь, девушек в нашей области – раз-два и обчелся. Или ты предпочла бы пахать на Дова? Чтобы он приковал тебя наручниками к рабочему столу?

Сэди вытаращила на него глаза. Она никогда не упоминала при нем о наручниках.

– Откуда ты про них знаешь?

– Бог мой, Сэди, тоже мне – секрет фирмы. Все и так было ясно. Все те два года. Стоило только взглянуть на рубцы вокруг твоего запястья. Маркс и я, бывало…

– Подонок! Как же я порой тебя ненавижу!

– Сэди, прости, мне не стоило об этом упоминать, – понурился Сэм, сообразив, что пересолил. – А помнишь, как однажды у тебя на квартире – той самой, где ты жила, пока училась в МТУ, – мы пообещали всегда прощать друг дружке все-все совершенные нами глупости?

– Знала бы я тогда, к чему это приведет, – проворчала Сэди. – Господи, как же я была тупа и наивна.

– Уж кем-кем, а тупой ты никогда не была.

Сэди тряхнула головой.

– Ты ни разу не задавался вопросом, из-за чего я впала в депрессию?

– Я… Я думал, из-за того, что ты порвала с парнем. Кажется, так сказала твоя соседка. Но я не знал, что она имела в виду Дова.

– Да, пока не знал. И да, она имела в виду Дова. Но сорвалась я не из-за него.

Сэди схватилась за голову, уткнулась лицом в колени и зарылась лицом в волосы.

– Все думают, «Итиго» – про тебя, но на самом деле «Итиго» и про меня тоже.

– Ч-что?

– «Итиго» не только о малыше, затерянном в море, но и о матери, потерявшей дитя. У меня не было ребенка, но… но ведь он мог у меня быть!

Сэди отвернулась. Она никому не рассказывала про аборт. Ни Дову. Ни Алисе. Ни Фреде. И сейчас, исповедуясь перед Сэмом, она с трудом выталкивала из себя слова.

Иногда все произошедшее тем снежным январским днем казалось ей полусном-полуявью. До больницы в районе Бэк-Бэй она доехала на метро. Ей предлагали взять с собой подругу, но она отказалась. Все про все заняло у нее не более часа, а сама процедура – всего десять минут. Медсестра пугала ее болью, но она ничего не почувствовала. Даже крови вытекло меньше, чем при месячных. Домой она также добралась на метро и тем же вечером отправилась с соседкой в бар. Она заказала коктейль «Белый русский», ром с кока-колой и любимый напиток девочек-студенток – липкий и тягучий коктейль «Семь на семь». Затем вернулась домой, зарылась в одеяла и больше из-под них не вылезала. Поначалу соседка не беспокоилась, думая, что у нее похмелье, но, когда Сэди провалялась в постели целую неделю, спросила напрямик:

– Эй, что за дела?

– Я порвала с Довом, – соврала Сэди.

– Давно пора!

На одиннадцатые сутки ее постельного отшельничества на пороге ее комнаты возник Сэм, жаждавший поговорить о «Тебе решать».

– Мне было безумно стыдно, – прошептала Сэди. – Возможно, поэтому я и позволила ему делать со мной все, что ему хочется.

– Сэди… – с нежностью и беззаветной любовью проговорил Сэм. – Почему ты так долго об этом молчала?

– Потому что мы с тобой отгораживаемся от реальной жизни. Мы играем в игры, обсуждаем игры, беседуем о том, как создавать игры, и совсем не интересуемся друг дружкой. И ничего друг о друге не знаем.

Он хотел возмутиться – какой бред! – хотел возразить ей, что их судьбы сплетены неразрывно и что, если уж она ничего не знает о нем, значит, о нем вообще никто ничего не знает и, значит, его, вполне вероятно, просто не существует. Но в это мгновение на него обрушилась фантомная боль. Она не докучала ему вот уже несколько месяцев, и он не желал, чтобы она поразила его прямо здесь, на глазах у Сэди. Сэди и без того его ненавидит, решил он, не хватало еще предстать перед ней слабым и беззащитным. Он безошибочно научился распознавать симптомы надвигающихся мучений: вначале у него сводило челюсть и набухали на лбу вены, затем обострялось обоняние (он уже чувствовал запах океана, крема для рук Сэди, фруктов, гниющих в выставленной за дверью корзинке), к горлу подкатывала тошнота, стучало в висках, по спине бежала нервная дрожь, а ампутированную конечность кололо, будто иголками. Сэм дернул на рюкзаке молнию, выхватил сигарету с марихуаной, прикурил ее и глубоко затянулся.

Ошарашенная Сэди глядела на него, как на неведомую зверушку: рисующего картины слона или складывающего цифры поросенка.

– Не возражаешь, если я дуну? – спросил Сэм.

– Да делай, что пожелаешь, – недовольно отозвалась она, поднялась, раздвинула прозрачные ситцевые занавески и распахнула окно.

Над Клоунриной садилось солнце.

– Когда это ты пристрастился к анаше?

Сэм втянул в себя дым и пожал плечами.

Сэди, чтобы оказаться как можно дальше от Сэма, примостилась на самом краю дивана. Однако струйки-щупальца дыма, словно невидимые манящие пальцы, вскоре подползли к ней, наполнив комнату благоуханным, умиротворяющим ароматом. Как ни сопротивлялась Сэди, но пахучая, дурманящая, пикантная анаша опьянила ее, и она смягчилась.

– Что это? – полюбопытствовала она.

– Конопля какая-то. Названия не помню.

Он помнил. Одно из тех дурацких названий, которые производители марихуаны вечно присваивают подобным сортам: «Крольчонок Багз», «Котейка Китти», «Крутая девчонка». Можно подумать, курение наркотиков – сплошные хиханьки да хаханьки. В любом случае именно сейчас ему претило произносить это название вслух.

Сэди пододвинулась к Сэму и протянула руку к косяку ладонью кверху. Сэм завороженно уставился на ее ладонь, которую знал как свои пять пальцев и даже лучше: знал и этот узорчатый перехлест линий, и эти тоненькие длинные пальцы с прожилками лиловатых вен, просвечивающих сквозь кожу костяшек, и эту нежно-оливковую кожу, и эти точеные запястья с розоватыми потертостями, оставшимися после сексуальных игрищ Дова, и этот браслет из белого золота, подаренный Фредой на двадцатилетие Сэди. Неужели Сэди и вправду думала, что он не догадается про наручники? Он, который часами просиживал рядом с ней, играя и создавая игры! Он, который постоянно наблюдал за ее руками, парившими над клавиатурой или нажимавшими кнопки на игровом пульте! «Это я-то не знаю тебя, Сэди? – внутренне усмехнулся он. – Это я-то не знаю? Да я по памяти нарисую твою ладонь как с тыльной, так и с внутренней стороны».

– Сэм? – нетерпеливо качнула ладонью Сэди.

Сэм передал ей косяк.

V. Поворотные вехи

Все понимали, что название «Любовь доппельгангеров» никуда не годится, но никак не могли придумать ему приличную замену. Более того, от бесчисленных повторений они так свыклись с ним, что перестали замечать его недостатки. Однако оно было плохо. Из рук вон плохо. И Сэм не преминул напомнить об этом Марксу.

– Если мы хотим, чтобы нашу игру купили двенадцать человек, то название «Любовь доппельгангеров» – самое то.

Но они этого не хотели. Продажи «По обе стороны» оставляли желать лучшего, и «Нечестные» подсчитывали убытки. «Любовь доппельгангеров» обязана была принести прибыль.

Лишь один человек питал к этому названию искреннюю привязанность – придумавший его Саймон Фримен. В школе Саймон изучал немецкий язык и – со всей присущей юности пылкостью – безумно любил творчество Кафки.

– Это очень хорошее название, – упорствовал он, пребольно уязвленный явным пренебрежением Сэма. – Почему ты считаешь, что оно не сработает?

– Никто не знает, кто такой доппельгангер, – ответил Сэм.

– Многие люди знают, кто такой доппельгангер! – вскричал Саймон воинственно.

– Возможно, недостаточно многие, – мягко поправил его Маркс.

Сэди стиснула зубы: она тронется умом, если кто-нибудь еще раз произнесет слово «доппельгангер».