Габриэль Сегула – Тайна ежевичного пирога (страница 7)

– Ну, Марфа, – Зинаида Федоровна подняла кружку. – Царствие тебе Небесное и спасибо, что вырастила такую внучку. Красавицу с золотыми руками.

Вероника осторожно взяла свою кружку и медленно поднесла к губам. Компот был теплым, приятно сладким. Смородиновым. Таким же, как и тогда, когда бабушка пила его улыбаясь. Она выпила до дна. Во рту остался привкус: горьковато-сладкий, как сама осень и это утро.

– Спасибо, бабушка, – едва слышно прошептала она в пустоту.

– Ох, девоньки... – с грустью прервала молчание старушка, глядя в окно. Куда-то вдаль, сквозь стекло и желтеющие березы. – А ведь это я ее нашла... – слова глухо и тяжело упали в тишину, будто камни в глубокий колодец. – Сижу я, значит, себе вечером на кухне и пью чай. – Зинаида Федоровна говорила, казалось, сама с собой. Медленно, с паузами, словно взвешивала каждое слово. – И вдруг... что-то дернуло меня. «Дай, думаю, схожу проведаю Марфу, да на чаек приглашу, а то давненько мы с ней не сидели, все в делах и заботах».

Старушка ненадолго замолчала, переводя дыхание. А на столе в это время медленно остывал компот в кружках, и пробивающиеся сквозь золотую листву осенние лучи солнца хаотично освещали кухню. Будто кто-то намеренно играл с осколками зеркала, посылая солнечных зайчиков.

– Стучусь, – продолжила Зинаида Федоровна, – а в ответ тишина. И такая странная... подозрительная. Открыла дверь, – голос соседки стал тише, почти шепотом, – а там темно. «Задремала, наверное», – подумала я и тихонько вошла. А там... – старушка замолчала и промокнула уголок глаза кончиком платка из кармана старого потрепанного халата. – Она... на кровати лежит. И главное, так умиротворенно, с улыбкой на губах, будто спит и видит хороший сон. – Зинаида Федоровна перекрестилась. – Я постояла немного, посмотрела, но она не дышала. А когда коснулась ее руки, почувствовала, что уже холодная. Выйдя, сразу пошла соседа позвать. Он участковый, – она снова тяжело вздохнула.

Вероника замерла. Только сердце продолжало бешено колотиться где-то в горле, мешая дышать. Она смотрела на Зинаиду Федоровну: ее старческие морщины, седую прядь, выбившуюся из косынки, и никак не могла пошевелиться.

Анна побледнела и вцепилась пальцами в край стола с такой силой, что побелели костяшки и набрякли синие жилы. Она дышала часто и поверхностно, будто ей не хватало воздуха, но при этом не издавала ни звука, ни всхлипа. Только сжатые до скрежета челюсти и взгляд, устремленный в одну точку на столешнице.

– Зинаида Федоровна, – голос женщины казался чужим и скованным, словно она говорила через силу. – Может, не стоит...

– Да полно тебе, Аннушка, – махнула рукой старушка. В одном этом жесте было столько усталой и выстраданной мудрости, что Анна невольно замолчала, проглотив возражения. – Она же легкой смертью умерла. Во сне. Дай бог каждому в свой час такую.

Зинаида Федоровна замолчала, оглядела обеих женщин: бледных, потерянных, застывших в своем горе, и покачала головой.

– Вы не думайте плохого. Я это рассказала не для того, чтобы вас растревожить, а к тому, что ей там хорошо. На небесах, – добавила старушка, указав пальцем вверх. – Сейчас, поди, со своим Иваном чай гоняют. Эх, добрый был мужик, царствие ему небесное. Она у него в раю как у Христа за пазухой.

Вероника сидела, вцепившись в край лавки, а в голове стучало: «улыбка на губах... умиротворенно... будто спит». Бабушка улыбалась. Может, она почувствовала, что все правильно? Пришел ее час и не нужно бояться? Она выдохнула. Глубоко и шумно, как ныряльщик, который наконец-то сумел достичь поверхности. Сердце продолжало колотиться, но уже где-то в висках, а перед глазами плыли круги. Если бабушка улыбалась, значит, не страдала и ушла туда, где ей хорошо. Оставив дом, сад, ежевику, рецепты и эту горько-сладкую память.

За окном ветер тихонько шевельнул желтые листья, и один в легком медленном танце упал на землю. Вероника посидела так с минуту, другую. Потом встала и, поблагодарив Зинаиду Федоровну, вышла. Пора идти в сельсовет, разбирать вещи и готовить дом к продаже. Как бы ни было грустно, жизнь продолжала идти своим чередом. Даже без бабушки, от чего было так горько и хотелось завыть в голос, как какая-то бездомная собака где-то на краю деревни. Но она не завыла, а сделала шаг к двери и остановилась в ожидании матери.

– Ни соринки? – донесся до Вероники рассеянный голос матери. Она представила ее лицо: напряженное, бледное, словно застывшая маска. Мать сейчас, наверное, думала о сроках, деньгах и том, что у нее нет времени на всякие сантименты.

Вероника обернулась, переведя взгляд с двери на мать. Анна сидела на лавке прямая, как струна, а пальцы нервно теребили край скатерти. Странное механическое движение, которого она раньше за ней не замечала.

– Зинаида Федоровна, – голос матери внезапно стал деловым и собранным, словно она переключила скорость в машине. – Я ж к вам зашла, собственно, вот с каким вопросом.

Зинаида Федоровна, которая все еще смотрела в окно, медленно повернула голову. В глазах застыла легкая грусть и тень обиды. Той самой стариковской обиды, когда человека резко выдергивают из воспоминаний о прошлом в холодную, прагматичную реальность. В ее возрасте так быстро менять тему разговора сложно. Душа еще болит по Марфе и ее тихому уходу, а тут на тебе: справки, сельсоветы, бумажки. Но она понимала, а потому вздохнула, поправила сползший платок и посмотрела на Анну с терпеливым примирением, что приходит с годами. Все-таки молодые живут совсем иначе. Быстро и шумно. Им не до долгих проводов.

– Нам бы справку в сельсовете получить для нотариуса, – продолжала Анна, не замечая или делая вид, что не замечает этого немого укора. – Не поможете? Вы же лучше меня знаете, к кому обратиться.

Зинаида Федоровна помолчала, сцепив морщинистые руки на столешнице. Пальцы у нее были узловатые, с распухшими суставами. Наверное, ревматизм или долгая работа в огороде. Такие же руки были и у бабушки.

– Отчего ж не помочь, – сказала она наконец, и в голосе прозвучала та усталая и привычная готовность деревенских старушек помогать всем подряд. Даже когда сил уже почти нет. – Вам, это, к Елене Викторовне надо идти. Она как раз этим занимается. Ее кабинет на первом этаже, направо от входа. Вы главное скажете, что от меня, она знает.

– Спасибо, – Анна быстро встала с лавки и поспешила к двери. – Мы уже пойдем, а то нужно еще многое успеть.

Вероника осталась стоять, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что если она сейчас выйдет из этого дома, то что-то важное оборвется. Что-то, что связывало ее с бабушкой в последний раз.

– Вероника, – нетерпеливо позвала мать, стоя на пороге.

– Ты иди, – подойдя, Зинаида Федоровна ласково похлопала девушку по плечу. – Дела никогда не ждут. Но ты, если что, забегай. Я всегда здесь. Посидим, поговорим. Я тебе про Марфу много чего расскажу.

Последние слова прозвучали так тепло, что у Вероники снова защипало в глазах. Она кивнула, с трудом сглотнула ком в горле.

– Еще раз спасибо вам, – выдохнула она. – За все.

– Не за что, милая, – старушка перекрестила ее широким, размашистым крестом. По-старушечьи. – Ступайте с Богом.

– Ой, совсем забыла, – спохватилась Вероника, уже шагнув к крыльцу. Она резко обернулась, и в ее глазах горело что-то живое и детское. Первый робкий проблеск тепла в этом бесконечно длинном и сером утре. – А пироги? Их ведь будут печь на праздник в этом году?

Она вдруг отчетливо вспомнила праздник Ежевичного пирога: осень, деревенская площадь, длинные столы под открытым небом, скатерти на ветру, и посередине – знаменитый бабушкин пирог. Всегда на самом почетном месте. Соседки подходили, просили кусочек и хвалили, а бабушка только отмахивалась смущенно: «Да что вы, девоньки, какой там особенный, самый обычный пирог».

Зинаида Федоровна вздохнула. Тяжело и протяжно, как порой стонет старая сосна под мощью ветра. Она опустилась на лавочку у порога и жестом пригласила Веронику присесть рядом, но девушка упрямо осталась стоять.

– Ох, девонька... – голос старушки заметно дрогнул. – Конечно, будут. Как не печь-то? Праздник-то никто не отменял. Радостный или печальный, но он приходит каждый год. Но кто ж теперь-то приготовит тот самый?

Она замолчала, переведя взгляд с Вероники куда-то вдаль, поверх забора и деревьев. Туда, где, наверное, стояла у печи Марфа Степановна – посыпанная мукой, счастливая и сосредоточенная.

– Я и сама-то не раз пробовала, – продолжила Зинаида Федоровна с нотками вины в голосе. – И по рецепту моей бабки, и по советам Марфы, а все не то. Да, вкусно, но не то. Вот не хватает чего-то, – старушка беспомощно развела руками, и Веронике показалось, что в этом жесте собрано и отражено все бессилие перед ушедшим умением. – Только у твоей бабушки получалось испечь тот особенный ежевичный пирог, – выдохнула Зинаида Федоровна. – Только у Марфы.

По спине Вероники пробежался табун ледяных мурашек, и она невольно поежилась, хотя в сенях все еще было тепло. Но ее озноб шел не от осеннего ветерка, а изнутри. Из глубины, где зрело важное, но еще не оформленное в слова решение.

В памяти внезапно всплыла картинка прошлогоднего праздника. Бабушка тогда поставила на общий стол аж три пирога, потому что ежевика уродилась знатная и обильная. Люди подходили, просили добавки, а бабушка разводила руками: «Все, девоньки, больше нету. В следующий раз приходите, напеку». А они смеялись: «Марфа Степановна, да мы за вашим пирогом хоть каждый год хоть с другого конца страны приезжать готовы!». Но никто не знал, что следующего раза никогда больше не будет.