Габриэль Сегула – Тайна ежевичного пирога (страница 8)

– Жаль, такого уже не будет, – тихо пробормотала Зинаида Федоровна. В этой тихой фразе было все: и утрата подруги, и потеря вкуса, который знал каждый в деревне, и понимание, что время безжалостно и забирает даже пироги. – Пятьдесят лет подряд пирог Марфы был лучшим и самым вкусным на празднике... – старушка замолчала и промокнула глаза платком. – А теперь что? – голос ее на удивление окреп, но в нем появилась горечь. – Ну, испекут остальные деревенские бабы свои пироги. Да, они тоже вкусные, не спорю. У Галки так вообще пироги знатные и пышные. Но того особенного, Марфиного, уже не будет.

Она посмотрела на Веронику. В глазах старушки стояла такая тоска, что у девушки болезненно сжалось сердце.

– Понимаешь, – добавила она уже тише, – это ж не просто какой-то пирог. Это... Как бы сказать... Слово такое... забыла... Символ! Вот! Символ того, что праздник удался, что все как положено и традиция все еще жива. А теперь... – не договорив, она махнула рукой и отвернулась к двери в комнату.

Вероника стояла неподвижно, а в голове набатом стучало: «Никогда больше... Никто не испечет... Только у бабушки получалось». Но в этом стуке, сквозь боль и горечь, внезапно пробилась другая мысль. Сначала хрупкая, неуверенная, как маленький росток, пробившийся сквозь асфальт: «Я испеку. Обязательно испеку». Глядя на убитую горем Зинаиду Федоровну, слушая ее рассказ о пятидесяти годах традиции и пироге, который ждали все, Вероника поняла, что это не просто ее собственное желание. Это долг. Как внучки Марфы Степановны и наследницы этого прекрасного мастерства.

– Зинаида Федоровна, – голос Вероники прозвенел тверже, чем она ожидала. – А что, если... я сама попробую? По бабушкиному рецепту?

Старушка медленно повернулась, вытирая щеку, и посмотрела на Веронику долгим, изучающим взглядом. Но не как на соседскую внучку, а как на человека, который только что решился взять на себя ответственность.

– Попробуй, – сказала старушка после недолгой паузы. – Может, и правда...

Зинаида Федоровна не договорила, но Вероника поняла, что та хотела сказать. Возможно, секрет не умер вместе с бабушкой. Может, он где-то лежит, а ей нужно лишь найти его.

– Я попробую, – повторила Вероника уже увереннее. – Хотя бы ради того, чтобы бабушкин пирог не исчез навсегда.

Зинаида Федоровна еще раз перекрестила ее.

– Ну, с Богом, – сказала она. – А я помогу чем смогу. Мы с тобой и ежевику соберем, и печь растопим, и тесто замесим. Все у нас получится.

Старушка тепло улыбнулась. Впервые за этот долгий и тяжелый разговор. Пусть улыбка и вышла грустной, но в ней уже не было той безнадежности, что в начале.

– Может, и вправду, – прошептала Зинаида Федоровна, глядя в спину уходящей Вероники, – будет еще на празднике тот пирог. Марфин.

Анна, все это время молча стоявшая у калитки, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Она не слышала разговора, а может, просто делала вид, что не слышит.

– Вероника, ты скоро? Нам еще к Елене Викторовне!

– Иду, иду, – отозвалась девушка.

Вероника шагнула с крыльца, и ветер, ударив в лицо, разметал волосы. Осенний, едва теплый, но пахнущий прелыми листьями, дымом и, совсем чуть-чуть, ежевикой. Они вышли за калитку, и та закрылась за ними с тихим, мягким стуком.

«Ушли. Эх, молодежь. Вечно куда-то спешат. Ну а ты, Марфа? Небось смотришь на них с небес и головой качаешь...»

– Сначала в администрацию, – Анна сверилась с телефоном, хотя приблизительное время было понятно и так. – Потом к нотариусу, а после в дом – разбирать...

Женщина все говорила и говорила, перечисляя дела, а Вероника шла рядом и думала о своем: «Я тебе про Марфу много чего расскажу». Она твердо решила вернуться к Зинаиде Федоровне. Не завтра и даже не послезавтра, а сегодня, как только освободится. Потому что мать расскажет только про документы, справки и ипотеку. А Зинаида Федоровна – про жизнь.

Внезапно Вероника отчетливо, до боли в сердце, представила будущее без бабушкиного пирога. И не просто очередной сентябрь, а долгие годы, уходящие вперед: праздники, дни рождения, летние воскресенья... Нигде и никогда на столе больше не появится румяный пирог с хрустящей сахарной корочкой и терпкой, чуть сладкой начинкой.

Она представила, как однажды, много лет спустя, ее собственная дочь или внучка спросят: «А какой самый вкусный пирог был в твоем детстве?». Она откроет рот, но не сможет вымолвить ни слова. Ведь к тому времени она забудет не только запах, но и вкус. А все потому, что без повторения умирает даже самая сильная память. Бабушка ушла, и вместе с ней может уйти и этот вкус. Навсегда.

Напуганная таким грядущим, Вероника резко остановилась посреди дороги. Осенние листья тихо шуршали под ногами, где-то вдалеке лаяла собака, а небо казалось низким и таким осязаемым, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Она посмотрела на мать, которая успела уйти на несколько шагов вперед, но, не заметив рядом с собой дочь, тоже замерла, удивленная тишиной за спиной.

– Ты чего? – Анна обернулась и слегка прищурилась, пытаясь разглядеть лицо дочери в сером свете пасмурного утра.

Вероника дождалась, когда мать окончательно остановится и обратит на нее внимание. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но отступать уже поздно. Да и некуда. Она набрала в легкие побольше воздуха, будто перед прыжком в холодную воду, и выпалила:

– Мама, я хочу остаться.

Анна не сразу поняла смысл прозвучавших слов. На ее лице отразилась растерянность, что случалось редко, ведь она всегда знала, что делать, каждый раз была на шаг впереди.

– То есть остаться? – переспросила она, пытаясь понять, не ослышалась ли. – Ты забыла, что нам через два дня надо уезжать? У меня работа, у тебя – университет. Мы не можем просто так взять и...

– Я говорила не про два или три дня, – перебила ее Вероника, что было на нее совсем не похоже. – Я говорю о том, чтобы задержаться подольше. Хотя бы... для того, чтобы найти бабушкин рецепт ежевичного пирога.

Слова повисли в воздухе. Мокрые, тяжелые, как свинцовые тучи, что медленно ползли по небу, грозясь пролиться на землю проливным дождем.

Анна смотрела на дочь так, словно видела ее впервые. В этом взгляде смешалось все: усталость, раздражение, непонимание и, где-то очень глубоко, что-то похожее на старую, давно забытую боль.

– Рецепт? – переспросила она тихо, с нажимом. – Ты хочешь остаться в этой дыре из-за какого-то рецепта?

– Это не «какой-то» рецепт, мама, – Вероника почувствовала, как внутри нее начинает бурлить океан. Но не злость, а что-то другое. То, что уже давно сдерживалось, копясь годами. – Это же бабушкина память. То, что осталось от нее. Пока мы помним вкус пирога и можем его повторить, она все еще здесь. С нами.

– Не говори ерунды, – Анна отвернулась и сделала шаг к машине, но так и не открыла дверцу. Вцепившись с силой в сумку, она буквально застыла. – Пойми же наконец, что бабушка не в пирогах, а в нас. В твоем характере, моем упрямстве, в том, как мы...

– Ты помнишь ее пирог? – перебила Вероника. – По-настоящему? Не просто «вкусный», а сам вкус? Запах? Когда ты в последний раз его ела?

Анна замолчала. Ее пальцы, сжимавшие ремень сумки, побелели. Она смотрела куда-то в сторону: на покосившийся от времени забор, на мокрые после ночного дождя листья. На все, что угодно, но только не на дочь.

– Давно, – выдавила она наконец. – Очень давно.

– А я вот помню, – сказала Вероника, и голос ее дрогнул. – Прошлым летом, когда бабушка испекла его специально для меня. Мы в тот день сидели на веранде, пили чай, и она говорила, что хочет научить меня. Чтобы я могла испечь его, когда ее не станет.

Она замолчала, проглатывая ком в горле.

– Но не успела, – добавила она тише. – А рецепт остался. Я знаю, что он где-то в доме. Просто затерялся или она сама его спрятала. Я хочу его испечь. Хотя бы раз. До того как он пропадет навсегда.

Анна молчала. Долго. Настолько, что Вероника уже начала бояться, как бы мать просто не развернулась и не уехала, оставив ее одну посреди улицы с этими невысказанными словами.

– И сколько это все займет? – глухо спросила Анна, даже не оборачиваясь к дочери.

– Не знаю, – честно ответила Вероника. – Неделя? Две? Пока не найду и не испеку такой же, как был у бабушки.

– Пока не найдешь и не испечешь, – пустым эхом повторила Анна и горько усмехнулась. – А как же твоя учеба? Подработка? Ты хотя бы подумала, на что будешь жить? У тебя нет денег, чтобы... – она резко осеклась, поняв, что сейчас перечислит все причины, которые в свое время заставили ее саму прекратить поездки в Кузьминовку.

– Я что-нибудь придумаю, – сказала Вероника. – Могу устроиться на подработку в местный магазинчик или администрацию. Еще могу помогать соседям, например, собирать урожай. Да хоть картошку копать. Я обязательно что-нибудь придумаю. Обещаю, мама. К тому же мы же ненадолго. Я только найду рецепт, испеку пирог и...

– И что? – Анна неожиданно резко обернулась, и Вероника наконец-то смогла увидеть ее глаза. Красные и едва влажные от сдерживаемых слез. – Ты испечешь пирог, и бабушка вернется из мертвых? Как в какой-то магии, да? Или в волшебстве? Жизнь не сказка, Вероника. Пойми же ты наконец. Она больше никогда не вернется.

– Я знаю, – тихо выдохнула Вероника. – Знаю, что не вернется. Но так я хотя бы попрощаюсь с ней по-своему. Не бумажками и ипотекой, а так, как она хотела. Пирогом. Ее пирогом.