Габриэль Сегула – Тайна ежевичного пирога (страница 6)

Анна вздрогнула, словно очнулась.

– А?

– Ты как?

– Нормально, – ответ прозвучал слишком быстро и сухо. Анна отхлебнула чай и поморщилась. Наверное, уже остыл. – Просто устала. Дорога, сборы... Завтра надо в сельсовет сходить, документы оформить. Еще вещи перебрать.

– А ты не хочешь... – Вероника запнулась, подбирая слова. – Не хочешь побыть одна? Поплакать?

Анна подняла на нее усталый, но по-прежнему твердый взгляд.

– А что толку плакать? – спросила она без выражения. – Бабушку не вернешь. А дел невпроворот. Наплачемся еще, когда все закончим.

Вероника опустила глаза. Она вдруг остро почувствовала, насколько огромная пропасть между ними. Мать всегда была такой: собранной, сильной, не позволяющей себе слабости. «Держи спину ровно», «не ной», «слезами горю не поможешь» – эти фразы Вероника слышала с самого детства. И постоянно подчинялась, потому что мать знала лучше.

Но сейчас, в этой темной кухне, при свете керосиновой лампы, ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы мать тоже стала слабой. Чтобы заплакала и сказала: «Я скучаю. Люблю, и да, мне больно». Чтобы они обнялись, как раньше, в детстве, и поплакали вместе.

Но Анна не плакала. Она допила остывший чай, поставила кружку на стол и сказала деловым тоном:

– Завтра с утра начнем разбирать вещи. Ты в своей комнате посмотри, что хочешь оставить. Остальное – в общую кучу. Я в спальне родителей разберусь. К обеду надо закончить, потому что приедет риелтор, оценивать дом.

– Так быстро? – вырвалось у Вероники.

– А чего тянуть? – Анна пожала плечами. – все равно будем продавать. Чем быстрее начнем, тем лучше. Ипотека не ждет.

Она встала, поправила фитиль в лампе. Огонек мигнул и стал ярче.

– Ложись спать, Вероника. Завтра тяжелый день.

Анна встала и скрылась в сенях. Дверь тихо скрипнула, шаги затихли.

Вероника осталась одна у стола. Лампа коптила, пахло керосином и почему-то ежевикой. Может, просто надумалось, а может, ветер с сада принес.

Она встала, взяла лампу и пошла в свою комнату. Половицы скрипели под ногами, тени плясали на стенах, и казалось, что дом дышит. Слушает. Ждет.

В комнате она поставила лампу на подоконник, рядом с засохшей фиалкой. Легла на кровать с горой подушек, укрылась бабушкиным одеялом: тяжелым, стеганым, пахнущим пылью и лавандой. И провалилась в сон: глубокий, без сновидений.

За окном шумел сад, а ветки ежевики царапали стекло.

Глава 2

Утром Кузьминовка выглядела совсем другой. Ночной дождь умыл пыльные листья, а заодно смыл серость с неба. И вот мир предстал в чистых, прозрачных красках ранней осени. Солнце робко пробивалось сквозь редкие облака, золотя лужи, что мягко сверкали на ухабах дороги яркими бликами. Березы у забора, еще вчера казавшиеся унылыми, теперь уверенно роняли легкие листья в воздух, и те медленно кружились в танце, словно в замедленной съемке.

В этом осеннем очаровании старая деревня внезапно показалась Веронике почти красивой. Домики с резными наличниками, палисадники, украшенные последними цветами, и тропинки, щедро усыпанные листвой. Все это могло бы оказаться красочной открыткой, если бы не одно «но».

Вероника молча стояла у крыльца, вдыхая свежий, чуть горьковатый запах мокрой листвы и дыма, но внутри все так же ощущалась странная пустота. Красота была рядом, на поверхности, но сквозь нее слишком явственно проступала фальшь. Как будто кто-то нарисовал декорацию: такую похожую и тщательную, но все равно ненастоящую. Потому что без любимой бабушки все стало ненастоящим. Пустая и бездушная декорация к чужой жизни.

Она поймала себя на мысли, что неосознанно ищет взглядом бабушку. Вот сейчас откроется калитка и выйдет Марфа Степановна в своем любимом цветастом платке. Привычно улыбнется и прижмет к груди банку с прохладным морсом... Но калитка не открылась, а бабушка не появилась. Дом за спиной девушки все так же продолжал стоять с закрытыми ставнями. Слепой и чужой.

– Собирайся, – голос Анны прозвучал из сеней слишком жестко и деловито, окончательно разбивая оцепенение.

Вероника медленно обернулась. Мать уже стояла в прихожей, застегивая свое пальто. То самое, темно-синее, с потертыми локтями, которое она носила уже лет пять. На лице застыла привычная собранная маска: никакой слабости, только дело.

– Сначала мы сходим к Зинаиде Федоровне и отдадим твой компот, – Анна кивнула на сумку с банками, оставленную вчера в машине. – А заодно спросим насчет сельсовета. К тому же она всех здесь знает. Если какие документы нужны или справки, то она непременно подскажет, у кого спрашивать.

Зинаида Федоровна. Вероника напрягла память, услышав знакомое имя. Точно. Соседка, что живет неподалеку отсюда. Бабушка часто о ней говорила тепло, но в то же время и с легким вздохом: «Зинка – баба боевая и острая на язык, но сердце у нее золотое. Если что надо – всегда первая прибежит. А вот секретов держать совсем не умеет. Если захочешь узнать все новости Кузьминовки, посиди с ней часок на лавочке».

Вероника помнила ее довольно смутно. В детстве Зинаида Федоровна казалась ей немного страшноватой: слишком шумной и властной. Но бабушка говорила, что под этой оболочкой скрывается добрейшая душа.

– Хорошо, – Вероника вздохнула, поправила свитер, который надела с утра поверх джинсов. – Пошли.

Вероника взяла со стола две трехлитровые банки, внутри которых темно-рубиновым светом переливалась смородина. Солнечный луч, пробившийся сквозь занавеску, поймал стекло, и на стене заиграли красные блики: живые, тревожные, похожие на капли крови.

Она сварила этот компот в начале лета. Тогда еще ничего не случилось, и бабушка звонила каждые три дня. Она жаловалась на жару и спрашивала, когда Вероника приедет. «Ягода нынче знатная, – говорила она тихим, чуть скрипучим голосом. – Ежевики – море. А еще смородина и крыжовник. Приезжай, Вероника, закатаем вместе». Вероника же лишь обещала: «Вот только курсовую сдам, бабуль, и приеду. Компота тебе наварю. Твоего любимого».

И сварила-таки. Съездила на рынок, выбрала самую лучшую смородину: крупную, сладкую и почти без кислинки. Мыла и перебирала каждую ягодку, убирая веточки и листья. Три часа у плиты, пока закатывала банки, стерилизовала крышки и ждала, когда компот остынет. Она тогда еще думала: «Бабушка будет рада. Откроет банку в декабре, когда снег завалит окна, нальет себе кружку, сядет у печки и вспомнит лето. А еще меня».

Банки простояли в кладовке не одну неделю, а потом позвонила мама. Вероника так и не успела их отвезти.

Теперь она стояла на пороге Зинаидиного дома, держа в руках тяжелое стекло, и чувствовала, как подкатывает к горлу ком. Прошлым летом бабушка выпила полбанки за вечер и сказала: «Нет ничего вкуснее твоего компота, Вероника». Она сидела тогда на лавке, утирала рот тыльной стороной ладони, и глаза у нее блестели: не то от компота, не то от счастья. «Правда, внучка, – повторила она. – Ни в одном магазине такого не купишь. Потому что сделано с любовью. Это сразу чувствуется».

Вероника тогда засмеялась и отмахнулась: «Да что ты, бабушка, обычный компот. Смородина, сахар и вода». А бабушка покачала головой, поставила пустую кружку на стол и сказала очень серьезно: «Не спорь с человеком, который прожил не один десяток лет. Я уже давно знаю, что в еде главное – душа. У тебя она добрая, Вероника. Оттого и компот такой. И пироги у тебя будут такие же. Я тебя научу».

Но так и не научила. Не успела.

Вероника сжала горлышко банки так сильно, что побелели пальцы. Смородина внутри качнулась, поднялась маленькая волна, и рубиновые блики заплясали по стенам и потолку.

– Это ты сварила? – спросила соседка тихо. Вероника медленно кивнула, боясь, что голос может ее предать.

– Для бабушки, – тихо, почти шепотом произнесла она. – Хотела привезти, но не успела.

Зинаида Федоровна перекрестилась, глядя на банки, и вздохнула: тяжело и протяжно, как вздыхают только очень старые люди, многое повидавшие и потерявшие.

– Марфа с радостью пила бы твой компот, – сказала она. – И неустанно хвалила. Она часто говорила, у тебя рука легкая.

Вероника осторожно опустила банки на стол, боясь в любой момент их разбить или уронить. А в голове назойливо стучало: «Не успела. Опоздала». Она могла бы приехать на неделю раньше. Бросить курсовую, плюнуть на все, сесть в автобус и просто быть рядом. Но не бросила. Не плюнула. И не приехала.

– Марфа все знала, – голос Зинаиды Федоровны прозвучал тверже. – Знала, что ты ее любишь. Поэтому не надо корить себя, Вероника.

– Я и не корю, – соврала Вероника.

Анна, все это время молчавшая в углу, резко поднялась с табуретки.

– Зинаида Федоровна, – начала она сухо. – Мы это принесли вам, поэтому пейте на здоровье. А нам пора идти в сельсовет, потом еще к нотариусу и...

– Посидите немного, – перебила Зинаида Федоровна. – За компот спасибо, я с радостью его приму. Но сейчас мы откроем одну банку и помянем Марфу. По-человечески. Не справками и печатями, а старым добрым словом.

Старушка посмотрела на Анну, но та отвела взгляд.

– Хорошо, – нехотя согласилась женщина после долгой паузы. – Но не больше пятнадцати минут.

Зинаида Федоровна кивнула, взяла банку и ловким движением руки открыла крышку. По кухне сразу же поплыл приятный аромат: густой и ягодно-сладкий. Запах лета, дома и всего того, что уже не вернуть. Старушка разлила компот по глиняным кружкам. Грубым, деревенским, но таким уютным, как и все в этом доме.