Габриэль Маркес – Скандал столетия (страница 42)

Как грешные души

Прошло уже много лет с тех пор, как я впервые услышал историю про старого садовника, покончившего с собой в Финке-Вихии, красивом доме под высокими деревьями, стоявшем в предместье Гаваны, где почти постоянно жил писатель Эрнест Хемингуэй. И с тех пор слышу ее часто и в разнообразных версиях. По самой ходовой и распространенной, садовник пошел на такую крайность, когда ему дали расчет за то, что подстригал деревья вопреки хозяйской воле. Я надеялся, что подлинная история разъяснится в мемуарах Хемингуэя (если он писал их) или еще в каких-нибудь обнаружившихся посмертно материалах. Но таковых, судя по всему, не нашлось.

Впрочем, все варианты совпадают в том, что садовник, ухаживавший за участком еще прежде, чем писатель купил этот дом, исчез внезапно и без малейших объяснений. Через четверо суток по безошибочным приметам – хищным птицам, кружившим над колодцем, который снабжал питьевой водой Хемингуэя и его тогдашнюю жену, красавицу Марту Геллхорн, – на дне был обнаружен труп. Однако кубинский писатель Норберто Фуэнтес, скрупулезно исследовавший жизнь Хемингуэя в Гаване, недавно опубликовал иную и, судя по всему, более убедительную версию этой загадочной гибели. Ее поведал бывший управляющий, и в соответствии с ней воду оттуда брали не для бытовых нужд, а для бассейна. И хотя в нее регулярно добавляли дезинфицирующие таблетки, их явно не хватило бы, чтобы справиться с целым мертвым телом. Во всяком случае последняя версия опровергает предыдущую (и самую литературную), согласно которой супруги Хемингуэй пили воду из-под утопленника в течение трех дней. Передают, будто писатель сказал: «Никакой разницы мы не заметили – разве что вода показалась слаще».

Это одна из многих и многих захватывающих историй – написанных или изустных, – которые запечатлены навсегда, причем не в памяти, а в душе, и которыми полна жизнь всех и каждого. Я бы назвал их неприкаянными ду́хами литературы. Встречаются среди них жемчужины подлинной поэзии, которые я запомнил когда-то на лету, даже не задумавшись, кто их автор, – потому ли, что показалось, будто никогда не забудем его имя, или потому, что, услышав впервые, не осведомились, чьи они, а через какое-то время и сами не могли бы поручиться, что они нам не приснились. Без сомнения, самая из всех прелестная и самая известная – про новорожденного мышонка, который, впервые выйдя из норки, увидел летучую мышь и ошеломленно вскричал: «Мама! Я видел ангела!» Другая – истинная, но перекрывающая любой вымысел – про одного никарагуанского радиолюбителя, который на рассвете 22 декабря 1972 года пытался связаться с кем угодно, чтобы сообщить, что землетрясение уничтожило город Манагуа. Он бился целый час, покручивая ручку настройки, но из приемника доносились лишь астральное посвистывание, пока наконец коллега, глядевший на вещи более реалистично, не сказал ему: «Брось, все впустую, наверно, весь мир накрыло». Третья история – такая же истинная, как две предыдущие, – случилась с одним симфоническим оркестром, который лет десять назад едва не прекратил свое существование – и по причине, достойной пера Кафки: в том доме, где проходили репетиции, имелся только один гидравлический лифт с кабиной на четырех человек, так что восемьдесят музыкантов начинали подниматься в восемь утра, а через четыре часа, когда все наконец-то оказывались в сборе, пора было уже спускаться на ланч.

Среди историй написанных, которые завораживают с первого чтения и заставляют перечитывать снова и снова, при каждом удобном случае, первое место, на мой взгляд, держит «Обезьянья лапа» У. У. Джейкобса. Могу припомнить лишь два рассказа, показавшиеся мне просто совершенством, – этот и «Дело доктора Вальдемара» Эдгара По. И странное дело – если об авторе второго известно решительно все, включая качество его нижнего белья, о первом мало кто слышал. Немногие эрудиты смогут расшифровать его инициалы, не заглянув лишний раз в энциклопедию, как сделал это я, узнав, что имя его – Уильям Уаймарк. Он родился в Лондоне и там же скончался в 1943 году в пристойном возрасте восьмидесяти лет, а полное собрание его сочинений в восемнадцати томах занимает на книжной полке – хоть энциклопедия о том умалчивает – 64 см. Однако славой своей он обязан пятистраничному шедевру.

И под конец мне хочется вспомнить – и уверен, что какой-нибудь сердобольный читатель непременно скажет мне о том, – вспомнить, кто же сочинил два рассказа, которые в юности моей вызвали такую литературную лихорадку. Первый – про человека, который, отчаявшись, выбрасывается с десятого этажа и, пока летит, видит в окнах потаенную жизнь своих соседей – маленькие домашние трагедии, беззаконную любовь, краткие мгновения счастья, все то, о чем никогда не было известно на общей лестнице, – и вот, когда до мостовой остается всего ничего, самоубийца полностью меняет свое мировосприятие и приходит к выводу, что напрасно, пожалуй, покидает он жизнь не через ту дверь, а верней сказать, окно, и что она сто́ит того, чтобы прожить ее до конца. В другом рассказывается про двух путешественников, которые трое суток блуждали по заснеженной равнине и наконец набрели на хижину. Еще через три дня один умер. Второй вырыл могилу метрах в ста от дома и опустил в нее тело товарища. Однако наутро, впервые за долгое время выспавшись безмятежно, он обнаружил, что покойный, превратившийся в кусок льда, чинно сидит у его кровати. Он снова хоронит его, на этот раз – подальше от хижины, но наутро все повторяется. И он сходит с ума. Из дневника, который он вел до последнего, можно установить истинность этой истории. Среди множества объяснений этой загадки одно кажется мне самым правдоподобным: выживший так страдал от одиночества, что во сне выкапывал труп, который хоронил наяву.

Сильней всего потрясла меня самая жестокая и вместе с тем самая человечная история, которую Рикардо Муньос Суай в 1947 году услышал в камере тюрьмы Оканьи, провинция Толедо, Испания. Реальная история пленного республиканца, казненного в первые дни гражданской войны в тюрьме А́вилы. Ранним, льдисто-студеным утром расстрельная команда вытащила его из камеры и повела через заснеженное поле к месту исполнения приговора. Жандармы, покуда шли, дрожали от стужи, хоть и были в шинелях, треуголках, перчатках. Несчастный республиканец в одном истертом пиджачке совершенно одеревенел и вслух жаловался, как ему нестерпимо холодно. В какой-то момент командир взвода потерял терпение и крикнул ему:

– Да что ты мученика из себя строишь! Кончай причитать! Тебе-то хорошо, а нам еще назад возвращаться.

Кое-что еще о литературе и действительности

Самая серьезная проблема, которую наша безмерная действительность ставит перед литературой, – это проблема, так сказать, словесной недостаточности. Когда мы говорим о реке, самое большее, что под силу представить европейскому читателю, – это нечто сравнимое по величине с Дунаем, протяженность которого 2700 км. И если не дать описания ему, невозможно будет вообразить Амазонку длиной 5500 км. На уровне Белен-де-Пара не виден другой берег, а ширина превосходит ширину Балтийского моря. Когда мы употребляем слово «гроза», европейцы думают о громах-молниях, но имеют в виду совсем не то, что мы тщимся им представить. То же самое и со словом «дождь». В урочищах Анд, если верить описаниям, которые оставил для французов их соотечественник Хавьер Маримье, бури могут длиться по пять месяцев кряду. «Кто не видел эти грозы, – пишет он, – не может представить себе всю их неистовую ярость. Целыми часами беспрерывной чередой блистают молнии, подобные кровавым каскадам, и воздух содрогается от постоянных раскатов грома, отдающихся эхом в необъятном пространстве гор». Описание это – далеко не литературный шедевр, но и оно способно привести в ужас даже не самого доверчивого европейца.

И потому нужно было бы создать новую словесную систему, подходящую размерам нашей действительности. Примеров того, что надобность такая есть, множество. Ф. В. Ап де Грааф, голландский исследователь[17], в начале века побывавший в провинции Альто-Амасонас, говорит, что встречал ручьи с кипящей водой, в которой за пять минут яйца на завтрак варились вкрутую, и что проходил по таким местам, где говорить надо было вполголоса, иначе немедленно начинались поистине тропические ливни. Где-то на Карибском побережье Колумбии я видел, как человек творил какую-то особую молитву перед коровой, у которой в ушах завелись черви, после чего оттуда они посыпались уже мертвыми. Человек этот уверял, что может исцелять на расстоянии, если только ему опишут корову и укажут ее точное местонахождение. 8 мая 1902 года вулкан Мон-Пеле на острове Мартиника в считаные минуты уничтожил порт Сен-Пьер, убив и похоронив под лавой всех его жителей – около 30000 человек. Всех до одного, а этим одним стал Лудгер Сильварис, единственный заключенный местной тюрьмы, спасшийся благодаря особо прочным стенам камеры-одиночки, которую для него построили, чтобы не смог сбежать.

Чтоб рассказать о невероятной реальности одной только Мексики, мне пришлось бы написать многие тома. Проведя там почти двадцать лет, я мог бы проводить целые часы, как столько раз делывал там, за созерцанием миски с прыгающими бобами. Благодушные националисты объяснили мне, что это происходит оттого, что там внутри имеется еще живая личинка, но мне это объяснение представляется очень уж убогим: чудо не в том, что бобы прыгают оттого, что внутри у них личинка, а в том, что у них внутри – личинка, позволяющая прыгать. Еще одно диковинное впечатление я получил от аксолотля[18]. Хулио Кортасар в одном рассказе вспоминает, как увидел это существо в парижском Саду растений, когда пришел в тамошний небольшой зверинец посмотреть на львов. Но проходя мимо аквариумов и мельком взглянув на обычных рыб, неожиданно заметил аксолотля. «И замер перед ним на целый час, а потом ушел, уже ничего больше не в силах видеть». Нечто подобное случилось и со мной в Патцкуаро[19], только застыл я не на час, а на целый вечер, да еще потом несколько раз возвращался туда. Однако куда сильней, чем само это чудо природы, поразило меня объявление на дверях дома: «Продается аксолотлевый сироп».