Габриэль Коста – Долина золотоискателей (страница 27)
– И чем ты занимался все эти шесть часов? – Я пытаюсь подняться на локтях, но слабость мешает. Удается лишь забраться повыше на подушку.
– Ничем. – Он так довольно сообщает об этом, будто пялиться в стену – самое захватывающее дело на свете. Помедлив, Грегори переводит взгляд на меня и чуть наклоняется. – А вообще… думал.
– О чем?
– О том, что не встречал прежде человека, который так дорожит своим домом, – говорит он хрипло, задумчиво. – Мне этого не понять. Кажется, твоя любовь к земле – язык, которому нельзя научиться, сколько ни живи на твоем ранчо. То, с каким остервенением ты боролся за хлопок, как смело спрыгнул с коня на скаку, и твой взгляд… у тебя был взгляд человека, познавшего чувство больше, чем любовь. Этого слова мне было мало, когда я смотрел, как ты бросаешься в пламя. Бездумно, отчаянно, вдохновляюще.
В очередной раз он поразил меня – искренностью, непредвзятостью и бесстрашием говорить что вздумается. А ведь этот пожар, каким бы страшным ни казался, – моя обыденность. Я даже не думал, что могу погибнуть. Но в темноте комнаты, похоже, оба мы попали в круговорот тревожных воспоминаний.
Ночь… У ночи свои краски, и ее кисти аккуратно рисуют на лице Грегори таинственные тени. Да, все, как в минуты нашего знакомства: странный философ с хлопковой кучи, только теперь мы не на пыльном сеновале, а в моей комнате. Мы пережили большой страх. Мы чуть не погибли. Но почему-то от задумчиво-мечтательного вида Грегори мне хочется рассмеяться в голос. Возможно, это нервное облегчение и лихорадочная радость: мы живы. Вот и все.
– И чего ты ржешь громче Рея! – Он толкает меня в плечо, и я подумываю скинуть его с кровати. – Франческо!
– В первую ночь ты сказал, что сеновал тебя не устраивает. – Он приоткрывает рот, но тут же веселье расцветает на его лице. – И вот! – Я слабо машу рукой. – Ты, чертов наглец Грегори Рид, в моей комнате, в моей кровати, в моей рубашке!
– И в твоих штанах! – весело сообщает он. – В твоих…
– Ой, заткнись, бога ради, заткнись!
Он смеется, хватаясь за живот. И неожиданное осознание накрывает меня, как ураган. До сегодняшнего дня я не думал о нем как о возможном друге, в моей голове он существовал с табличкой «тот странный и порой раздражающий парень, который говорит непонятные вещи». Да, у него необычная внешность… Но у всей его семьи необычная внешность для нашего городка. Шесть чужаков с рыжими волосами и один лысый! И только он заставил меня задуматься о вещах, прежде чуждых. Встряхнул мой мирок, довольно тесный, стоит признать. Что у меня есть? Мое ранчо да город, моя семья да конь. Я жил так, словно дальше, за неровной цепью гор, венами рек, стеной деревьев и бескрайними полями ничего нет. Долина невероятна, но насколько же она мала по сравнению с целым миром. А вот Грегори… Грегори видел этот мир и, о парадокс, поклялся в церкви больше никуда не переезжать. Так кто прав? Судьба какой птицы лучше? Кажется… Грегори неумолимо становится частью моей жизни. Он оживил мой мир и раздвинул его границы всего за несколько дней. Он показал мне, что птица, вольно расправляющая в небе крылья, зачастую бывает голодной и одинокой.
Мой поток открытий прерывает желудок, начав громко бурчать.
– О, я как знал! – Грегори поднимает с пола тарелку с лимонным пирогом и небольшой горкой бобов. – Вот немного еды. Твой отец велел затолкать в тебя каждый боб, до последнего. Прости, я гость, и лучше тебе съесть их по своей воле. – Он выглядит почти испуганным. Неужели отец провел с ним поучительную беседу о полезности бобовых? Ужас. – Приятного аппетита.
– Тут бобы, придержи свои пожелания. – Я закатываю глаза и начинаю медленно есть. Рука плохо слушается.
– Немощный старик, – поддразнивает Грегори.
– Закрой рот по-хорошему.
– Попробуй заставить меня по-плохому! – Услышав это, я грозно поднимаю вилку. – Да молчу я, молчу! Ешь уже!
– Ты лучше расскажи, как дела у остальных-то? – спрашиваю я с набитым ртом, иначе Грегори опять будет нести чушь. Он отчего-то молчит. Я вопросительно хмурюсь, но ответа все нет. – Грегори?
– Франческо…
От его враз переменившегося тона мое сердце ухает куда-то на первый этаж.
– Ты только не волнуйся, все живы, но… не до конца здоровы. – Он старается улыбаться так, чтобы поддержать меня и успокоить, но у него не получается. Эта улыбка мне совсем не нравится, как гость, от которого ждешь только беды! – На восточном участке бороться с огнем было сложнее. – Он говорит тихо, поэтому мой испуганный вдох громом разносится по комнате. Я помню,
Ловя каждое слово Грегори, я с ужасом распахиваю глаза.
– Он взял на себя самую большую часть. Патриция рассказывала, что там творился настоящий ад.
– Но в целом… В целом-то он как, Грегори?! – Я все смотрю на него, а в груди полыхает желание подорваться к брату. – Он, я… я не должен был оставлять его! Рабы бы справились с моей частью пожара. Джейден всегда отличался нездоровой любовью к огню, понимаешь? – Грегори неуверенно кивает. – В детстве он иногда мог пойти на луг и развести костер. Один. Совершенно один. Хантер в это время читал в комнате, а Джейден разжигал пламя и просто часами подбрасывал туда ветки. А теперь перед ним разыгрался настоящий карнавал из языков огня…
– Вы все очень странные, даже то, что у меня пять братьев и все мы рыжие, меркнет по сравнению с этими странностями. – Грегори качает головой.
Мне хочется продолжить расспросы о Джейдене. Но заминка Грегори дает мне пару лишних секунд, пару лишних вздохов, чтобы собраться.
– Хантер вечно раздраженный и время от времени утыкается в книги так, что не дозовешься; Джейден, оказывается, помешан на огне, а ты… ты одержим лошадьми и своей долиной. Вы, парни, на чем-то вечно зацикливаетесь. – Я как будто теряю опору от этих слов. Проницательность Грегори все же пугает. – Наверное, только Патриция, как цветущая роза, – нежна и благоразумна.
– У каждой розы есть шипы, – фыркаю я. Нашелся мне тут мудрец! – Присмотрись! То, с каким остервенением она ищет себе мужа, пугает меня.
Я отворачиваюсь и смотрю на дверь, прикидывая, как много сил придется приложить, чтобы выйти за пределы комнаты. Очень хочу увидеть Джейдена и по возможности дать ему по голове чем-то тяжелым. Слышу печальное хмыканье:
– Франческо, а что ей еще остается? – Не поворачиваясь, чувствую, как Грегори возится на кровати. – В ее возрасте девушка
– Ну что еще? – раздраженно бросаю я, поворачиваясь. Душу вымотал, не могу! А то я не знаю, что там у Патриции на сердце.
– Ты слушаешь меня? – Он улыбается и ставит мне безболезненный щелбан.
Убью. Сердито перехватываю его руку. Он нагло приподнимает левую бровь и зевает:
– Какие-то проблемы?
– Прямо сейчас – ты, – фыркаю я. – Лучше помоги.
С его поддержкой я наконец встаю, но тут же тяжело опираюсь на спинку кровати. Грегори испускает недовольный вздох, пошатнувшись вместе со мной. Так тебе и надо.
– Грегори, ты так и не сказал ничего конкретного про Джейдена.
– Он живой, покалеченный слегка, но с ним все должно быть хорошо. – Грегори улыбается. – На самом деле я думаю, он тоже должен в скором времени проснуться. – Его улыбка тускнеет. – Ожоги… да, он получил несколько ожогов, бедолага. Это ведь адские муки: каждые пару часов ты будешь просыпаться от боли и желать снять с себя кожу. – Он закусывает губу. – Проходили, знаем.
Я опускаю взгляд на свою ногу с небольшим ожогом.
– Да, тоже опыт есть.
И мы замолкаем. Сколько висит тишина? Иногда дни летят незаметно, иногда секунды тащатся медленнее улитки. В компании Грегори время тоже изменчиво, словно погода над долиной. Собрав еще немного сил, я перевожу взгляд со своей ноги вновь на дверь и спрашиваю:
– Ты же поможешь мне дойти до Джейдена?
– Конечно, Франческо, конечно, – шепчет Грегори, но, судя по отстраненному взгляду, он плавает где-то в своих мыслях. – Я тут и нахожусь, чтобы помогать. Патриция с Хантером приглядывают за Джейденом.
– Да уж, свалился ангел-хранитель на голову. – Я улыбаюсь, но в этот раз по-доброму, не поддразнивая. – Знаешь… Ты не обязан был бросаться спасать моего раба вместо меня. – Если я сконцентрируюсь, то смогу вспомнить привкус пепла и земли, когда Грегори меня опрокинул. – Ты сам чудом не пострадал. Не стоило рисковать ради моей шкуры и уж тем более ради шкуры раба.
– Жизнь раба ценна, Франческо, – возражает он ровным голосом, но его интонация вновь похожа на второе дно в сундуке. Как и всегда, я могу лишь гадать, какие эмоции, а главное, подтексты Грегори прячет в своих полутонах и жестах. Ничего, скоро… скоро разберусь. – И вообще странно звать жизнь человека шкурой… – Слово он выплевывает презрительно, с упреком. – Ты бы бросился туда и угорел вместе с тем ребенком. Да я тебя еле пнул, а ты уже как молодой клен согнулся, сломался и рухнул на землю.
– Вообще-то я сильнее тебя! – тут же возмущенно заявляю я.
Грегори не спорит, не отпускает ни одной шуточки, и я решаю не кипятиться. Мне что, вновь пять лет? Зачем я меряюсь с ним силами?