Фёдор Слепай – Кошкин Дум (страница 1)

Фёдор Слепай

Кошкин Дум

Заправка.

Проснулся Карамелькин, как обычно, от тишины. Окна его квартиры, что в зале, что в спальне выходили во двор. Дворы старых «хрущёвок» часто неторопливы и молчаливы, как и их немолодые обитатели. И молодые тоже. Карамелькин был тому примером. Говорить ему нравилось больше всего с самим собой, и этот разговор был одновременно многословным и молчаливым. Иногда он, конечно, размышлял вслух, замечая это только в тот момент, когда (зловещим голосом) уже было поздно, и он пытался избавиться от этой привычки, потому что, случалось, натыкался на понимающие взгляды посторонних.

В голове шумело, в последнее время такое случалось. А может и не в голове, понять сходу было сложно, может, где-то на улице. Карамелькин беззвучно потянулся, затем скинул одеяло, хрустнув, пошевелил ступнями и пальцами ног, повел лопатками, и только потом неторопливо и осторожно поднялся. Мышцы побаливали – на прошлой смене пришлось потрудиться. Он подошел к окну, отодвинул плотные шторы и белую тюль с красными ягодами, за окном было сумеречно – зимнее утро нередко можно спутать с вечером. Гул шел с улицы. Он не стал открывать балкон, ему просто нужно было понять: голова или снаружи?

В поликлинику идти не хотелось, все равно там нет штатного невролога. Очереди, очереди, очереди… на тот свет очередь короче. Чтобы взять направление нужно попасть к терапевту, талончик только на следующую неделю, а и даже с талончиком – пропуском, придется ждать. Сначала до времени, указанного в этой похожей на чек бумажке, а потом и дольше, на два-три-четыре часа, как будто раз чек не оплачен, то и не должен тебе никто и ничего. Двери в кабинет будут открываться и закрываться, туда-сюда будут шнырять больные и здоровые, по талончикам и без, и врач будет одним разрешать войти без очереди, повторно с анализами, за больничным, за справкой, за направлением, что будет дразнить и так напряженную очередь – мало ли желающих прошмыгнуть, потому что им-то уж нужно; а других будет водить сам, за руку – тех, у кого мало-мальский блат, или просто приглянулись уже давно не молодому, на пенсии да с седыми понятиями, терапевту.

Кто бы нас всех вылечил? От претензий, от неприязней, от гнева, раздражения, презрения, агрессии? К тому же деду, что может и не виноват ни в чем? Делает свое дело, молча, внимательно, досконально. Приносит пользу в меру своего понимания. А ведь и он человек. Где-то устал, где-то недоспал, где-то и у него уже давно побаливает непонятно что – организм не машина, на винтики не разберешь. Вот и пропускает мимо ушей чужое нытье, отсеивая только то, что можно отнести к симптомам. Вот и кажется некоторым, что доктору все равно, и никому до вас нету дела.

Никому и нету, кроме тебя самого.

***

Жена все еще тихо посапывала, модное каре, только вчера обновленное, красиво прикрывало лицо, и Витя решил ее не будить. Съездить в магазин за продуктами можно и одному. Пусть человек поспит в единственный выходной.

Карамелькин тихонько помылся, собрался и вышел из квартиры. Бережно прикрыв дверь, Витя придержал и провернул ключ двумя руками, чтобы избежать резкого щелчка. Замок все равно подло щелкнул, как подмигнул, но все же не так громко, как если бы Карамелькин не старался.

Он спустился со второго этажа и вышел во двор. Гул исходил от соседней пятиэтажки. Карамелькин напрягся – всякие шумы и ремонты по выходным его изрядно бесили, а тут, похоже, намечалось что-то именно в этом духе. Опять под новый год решили людей без воды оставить, сантехники, ё-моё. Пёс их дери! Несмотря на злость, Карамелькин мысленно хохотнул, в голове возник образ собаки, с грустно стиснутой пастью, «жарящей» сантехника, выдавивший злость пусть и шершавой, но комичностью представленной ситуации. В последнее время он избегал ругаться матом, даже мысленно, и искал всяческие замены, что иногда получалось забавно – пятнистый пёс в его воображении не знал куда деваться и хмурил брови.

Вообще, Витя давно заметил, что своим настроением вполне себе можно управлять, конечно, если не в состоянии штопора. Представляешь себе позитив в любом его проявлении, «накручиваешь» себя в положительном направлении. Ведь если можно «накрутить» тревогу, то почему бы не сделать это и в обратную сторону? Не всегда получалось, даже скорее получалось редко, иногда мысли увлекали настолько, что он увязал в них, как кирзовые боты, зачерпнувшие бортами песчано-гравейной смеси. А поймать себя на том, что уже давно находишься за пределами реальности получается далеко не сразу, чаще только в тот момент, когда мысленно уже мочалишь в крошку морду начальника, нагловато-развязно ставишь на место «гаишника» или похабно-удачно шутишь с соседкой, что носит брючки «в облипку». И тут уже не ты управляешь настроением, а получается, что оно подмяло тебя под себя. И ты либо колотишь по рулю, либо хохочешь во весь салон так, будто все вокруг должны слышать твой самодовольный смех. И это не ты. Это оно внутри тебя контролирует процесс, а нужно – наоборот, поэтому и стоит пробовать управлять собой снова и снова.

Карамельки с «хэканьем» выдохнул. В реальных ситуациях он терялся. Равномерный ход событий нарушался, и каждый раз это было сюрпризом, к которому он был не готов. Жизнь всегда заставала врасплох. И только потом, когда было уже безнадежно поздно, на ум приходили остроумные, как ему казалось, меткие, рассудительные, логичные (какой же ты умница, Карамелькин!) варианты построения диалога.

Стоянка была совсем рядом, чуть правее от подъезда, до машины минута ходьбы. Авто завелось легко, температура была плюсовой, несмотря на декабрь. Когда обороты спали, Карамелькин нажал на газ, включил заднюю передачу, вырулил из ряда машин и выехал на дорогу. Тут Карамелькин снова хихикнул. Он мысленно комментировал (любил поговорить с собой) свои действия, и получилось такое: когда обороты спали, Карамелькин тронулся.

Выезд со двора был так же свободен, как всегда в выходные, машин на дороге было мало. Он повернул налево. Сначала нужно было заправиться. Ехать была недалеко. По сразу непонятной для себя причине Карамелькин решил залить полный бак и заполнить канистру – чего он делал только когда нужно было ехать куда-нибудь, ну, очень далеко, например, на дачу к родителям жены, что была за двести километров. Сейчас же причиной была внутренняя тревога. Карамелькин вообще был тревожным человеком, он жил в мире вероятностей, в мире опасностей, в мире непредсказуемости, отсюда и происходили попытки самоконтроля. Спровоцировать тревогу могло все, что угодно. Зная за собой такие особенности, Карамелькин провел небольшой внутренний анализ, чтобы нивелировать крест тревоги, как он это называл, и сделал вывод, что причиной тому стал гул у соседней пятиэтажки.

Ну, и… пёс с ним. (Пес и заправщик? Почему бы и нет.)

Крест тревоги Карамелькин научился визуализировать не так давно. Кто-то из «сельских психологов» в ютубе объяснял, что так можно избавиться от напряжения. Витя представлял его себе в виде креста тамплиеров, только зеленого цвета. Слева размещались минусы ситуации, справа – плюсы, сверху – глобальное влияние, а снизу – заземление, громоотвод. И, в самом деле, перебирая все эти пункты, Вите удавалось отвлечься от неприятных ощущений и мыслей примерно так же, как можно нырнуть в сон пересчетом слонов.

Радио было настроено на любимую радиостанцию, ту, где больше было разговоров, чем музыки. Витя и сам не так давно работал на радио, в отделе рекламы. Вспомнился случай, когда хозяин станции чуть не уволил пару человек за выпуск в эфир передачи в формате рок-энциклопедии. Барин считал, что текста в эфире быть вообще не должно, кроме коротких новостей, прогноза погоды и пары придурковатых юмористических передач. А кто-то из менеджеров продал клиенту то, что тот хотел – биографическую программу о рок-группе. Композиция за композицией перемежались рассказом о «непростом творческом пути». С наркотой и пьяню, трагедиями и чудесным исцелением. В общем-то и группа была неплохая, Карамелькину нравилась.

Витина любовь к бормотанию в эфире брала корни из юности, когда из радио у людей была только радиоточка. Когда аппарат сломался (хотя, чему там ломаться?), мама не стала покупать новый, но Витин брат приволок откуда-то небольшой пластиковый динамик, сказал – из танкового подшлемника. И где он только доставал всю эту хрень? Динамик пригодился, Карамелькин прикрутил к нему два проводка, другие концы вставил в розетку радиоточки (таких в квартире было две: одна на кухне, а вторая через стенку, в спальне, прямо у Витиной кровати), и это сработало. Звук был тихий, но вполне достаточный. Работу свою единственно доступная радиостанция прекращала в полночь, гимном, и обычно Карамелькин успевал к тому времени уснуть, под монотонный голос, распавядаюшчы пра апошнія навіны культуры (бел.: рассказывающий о последних новостях культуры).

Часто было не важно, о чем они там говорят. Иногда Витя включался, но по большей части голоса его, тревожного, просто успокаивали, как будто кто-то все таки был рядом. Парадоксальным образом он любил одиночество, но боялся его тишины.

***

– … колонны бронетехники расквартированы недалеко от границы, но это лишь потому, что так выбрано место проведения учений. По легенде противник наносит удар с юга, «северные» его отражают и переходят в контрнаступление…