Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен – Фритьоф Нансен. Шпицберген (страница 4)
– Там стоит дом! – одновременно воскликнуло несколько голосов.
И действительно, высоко, на самом краю скалистой стены в глубине бухты виднелась серая хижина, такая одинокая, такая заброшенная в этой пустынной местности. Должно быть, это была резиденция оригинала немца Лернера[25], провозгласившего себя владыкой этого окутанного туманами острова.
Мы скользнули дальше в самую глубину бухты. Стали бросать лот: шесть саженей, пять саженей, четыре сажени[26].
– Отдать якорь!
Якорь с лязгом упал на дно, и «Веслемё», словно выкрашенная в белый цвет ореховая скорлупа, остановилась между высокими голыми стенами серых скал, окаймляющих с трех сторон бухту, открытую на юг, к морю.
Ни единого зеленого пятна, ни намека на улыбку под этим навесом тумана. Волны, докатывающиеся сюда из открытого моря, разбивались об узкий пляж у подошв скалистых стен и с шумом, кипя белой пеной, вливались в черные дыры пещер.
В одном месте низвергался с высокого обрыва ручей, превращаясь в водяную пыль, еще не достигнув моря.
Какая пустынная, заброшенная, туманная страна! Словно развалины умершего мира.
Выветрелые стены, все в трещинах, ребрах и уступах, изувеченные прибоем, совершенно отвесно поднимаются из бурных волн на высоту нескольких сот метров до уровня прежней поверхности острова, разъеденного морем. Впереди вытянулся длинный узкий остров Чаек с такими же высокими отвесными стенами и тоже с остатками плоской равнины наверху – руинами древней страны, которую море и время еще не совсем уничтожили.
Жизнь здесь представлена тысячами птиц, гнездящихся на всех уступах и во всех щелях скалистых стен. Шумливые кайры в белых манишках и черных фраках, сидящие на хвостах, напоминали бутылки, уставленные рядами на донышки. Серые буревестники безмолвствовали. На самом верху важно и невозмутимо расселись крупные чайки-бургомистры.
Стаи птиц вились над гребнями скал черными тучами, беспрерывно то вылетали из гнезд, то влетали туда. Резкие крики чистиков спорили с грохотом прибоя у подножья скал.
Но и эта заброшенная страна знавала лучшие времена. Много миллионов лет тому назад здесь, под животворящим солнцем жаркого климата, росли могучие леса неведомых древесных пород, водившихся в те далекие времена. Мы находим их остатки в виде каменноугольных пластов в недрах гор и разрабатываем эти залежи, добываем из них уголь[28], чтобы использовать эти запасы тепла взамен того, которого солнце не хочет больше отпускать нам на Севере.
Нам нужно было запастись водой для нашего мотора, имевшего приятное свойство поглощать почти столько же воды, сколько керосину.
Итак, шлюпку на воду и скорее на берег – взглянуть, что это за место, а затем дальше в путь! Ничто здесь не располагало к дальнейшему пребыванию.
Мы пристали к берегу под хижиной, но нигде не виднелось ни тропинки, которая бы вела наверх по крутому горному обрыву. Мы осилили было часть подъема, но затем стало слишком круто, а камни сидели в рыхлой почве так непрочно, что беспрестанно осыпались у нас под ногами.
В другом месте с высоты вырубленной по обрыву лестницы свешивался двойной конец стального троса – очевидно, остаток небесной лестницы немца. Пожалуй, можно было и нам вскарабкаться по ней наверх, но к чему? Ведь доставить вниз таким же путем воду было невозможно.
Мы снова сели в лодку и стали грести под скалистыми стенами, с дырами и пещерами у подножий и с кайрами на всех уступах. Но от ручья, низвергавшегося вниз, тоже оказалось мало проку – воды не набралось даже с ведро.
Поэтому мы вернулись на судно и завели мотор, собираясь плыть дальше. В это время с моря плотной стеной стал надвигаться туман. Мы не ушли дальше устья бухты и успели застрелить лишь несколько кайр, кружившихся над нами, как туман уже настолько сгустился вокруг нас, что мы даже перестали различать берега по обеим сторонам горла фьорда. Пришлось вернуться на ночь обратно в бухту и бросить якорь.
На следующее утро видимость была сносная. Мы обогнули мыс по направлению к расположенной севернее Моржовой бухте. Здесь на берегу стояли большие дома. Это была покинутая станция известного китолова М. Ингебригтсена[29], который провел здесь несколько лет.
Моржовая бухта очень мелководна, всего три-четыре сажени глубины[30]; на южном ее берегу скалистые стены с глубокими пещерами; вот где удобно было запастись водой из протекающего здесь ручья. Гаванью эту бухту считать нельзя, так как она не защищена с востока от дрейфующего льда, а когда море свободно от него, восточные штормы должны разводить здесь большую волну.
Пока другие носили воду из ручья, Грёндаль, Коре и я отправились осматривать внутреннюю часть острова.
Слегка волнистое, голое, скалистое плато, прикрытое рыхлым слоем земли. Своими округленными очертаниями ландшафт очень напоминает Шетланн.
Но какая невероятная пустыня, какое бесплодие кругом! В этих северных широтах мне не приходилось встречать местности с более скудной растительностью; пожалуй, только равнины, засыпанные вулканическим пеплом на острове Ян-Майен, еще бесплоднее.
Лишь изредка там и сям нам попадались на глаза цветок или убогая травка, цеплявшиеся за щербатые края трещин; неглубокая и рыхлая арктическая почва легко дает трещины. В большинстве же случаев поверхность земли была совершенно голая и серая.
Свенандер и Ю. Г. Андерсон, исследовавшие остров летом 1899 года, полагают, что причина этой поразительной оголенности – сильные морозы, от которых рыхлый верхний покров скал трескается, измельчается и превращается в землистый ил. Он жадно впитывает в себя влагу, вследствие чего становится во время таяния снегов жидкой грязью, которая медленно сползает или оплывает даже по самому незначительному склону. В таком «плывуне» не могут укрепиться многолетние растения – их засасывает. Лишь немногие спасаются, пуская в разные стороны корни необычайной длины, которые и удерживают их на поверхности.
Как подчеркивает Андерсон, эти плывуны являются характерной особенностью нынешней поверхности острова. Они могут превращаться в какую-то кашу, которая медленно ползет вниз по склонам долин, являясь миниатюрным подобием ледников, – как и эти последние, они захватывают с собой крупный песок и щебень, а не только ил, как текучие воды. В одном месте Андерсон даже нашел грязевой поток, отложивший грядку камней или морену в 17 метров ширины.
Последняя, очевидно, обязана своим происхождением именно тому, что и камни увлекаются потоком землистого ила. На краях конечной морены ил этот смыт водой – главным образом, вероятно, при таянии снегов, – а камни остались на месте.
В долине ручья, впадающего в Моржовую бухту, мы могли наблюдать ясные следы движения таких грязевых потоков. На плоской низменности перед покатым ложем ручья они расплывались веерообразным широким языком, очевидно получавшим постоянно приток новых материалов из ручья, и растекались все шире и дальше.
Почти для всей поверхности Медвежьего острова характерна рыхлость, объясняющаяся тем, что остров сложен из мягких горных пород: известняка (доломита), песчаника и различных мягких сланцев, и все эти породы в таком суровом климате с его лютыми морозами более или менее легко растрескиваются и измельчаются.
Поскольку эти мягкие, часто кашеобразные, смешанные с гравием и щебнем слои грунта имеют склонность стекать по всем покатостям и заполнять все впадины, они легко могут образовать мощные покровы, защищающие от разрушительного действия морозов подстилающие их горные породы. Более высоко расположенные части острова, откуда они стекают, будут, наоборот, постоянно обнажаться и сильнее подвергаться разрушительному действию морозов.
Таким образом морозы и выветривание стремятся выровнять, сгладить поверхность острова, а не увеличивать его неровности. Этим отчасти и объясняется то обстоятельство, что, за единственным исключением (долина Иймер), на всем острове не образовалось ни одной настоящей долины.
Высоко над морем мы нашли деревянный крест с могилы зверолова. «Мартин Ольсен из Вардё, родился 1876, скончался 17 мая 1911», – гласила надпись.
Значит – только в прошлом году, а крест уже очутился на середине плато; очевидно, его ветром занесло сюда снизу, с могилы, находящейся где-нибудь на берегу.
Это говорило еще об одной силе, играющей тоже значительную роль в образовании поверхности этого оголенного острова, а именно о ветрах. Здесь и в самом деле бывают сильные ветры, особенно осенью и зимой, когда они переходят в свирепые штормы, уносящие с собой все движимые предметы. Конечно, на сырой или мерзлой почве не скапливаются ни пыль, ни гравий, которые бы ветер мог сметать; зато он сметает снег со всех гребней и склонов и оголяет их. Снег здесь слишком мало защищен от ветра, чтобы образовывать глубокие сугробы на этих округленных поверхностях.
Вот чем, по всей вероятности, объясняется, что на острове нет ледников и даже сколько-нибудь значительных снежных сугробов, хотя относительно высокая норма осадков и низкая годовая температура создают для этого благоприятные условия.