Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен – Фритьоф Нансен. Шпицберген (страница 3)
И потом Вест-фьорд!.. Вечером, при свежем бризе, веющем над ярко-голубой бездной, – что может сравниться с Вест-фьордом! Он был всегда и останется единственным в своем роде – с нескончаемыми громадами скал Лофотенской гряды со стороны моря. Зубцы и ледники уходят все дальше и дальше, пока у границ Рёста[20] горные вершины не растают подобно голубой мечте за морским горизонтом.
А море струит свою темно-синюю выпуклую гладь из необъятного простора.
И со стороны материка, из той же глуби, беспрерывно встают новые цепи гор, между которыми поблескивают ледники. Они состязаются с горами Лофотена величием и бесконечным разнообразием.
Нет, вовек не наглядеться на этот сказочный мир, всегда поражающий своим величием – и в бурю, и в штиль. Это грандиознейшая поэма из скал и волн морских.
Затем мы входим в пролив Рафт, скалистую крепость горных духов, и оттуда в самое сердце скал – в Тролль-фьорд, обиталище троллей.
Лив сидит одна у якорного шпиля. Этот новый неведомый мир полонил юную душу. Она очарована этой могучей природой.
Утром идем дальше на север по проливу, который поражает нас зелеными сочными склонами по обоим берегам, усадьбами и цветущими торговыми местечками с пакгаузами и пристанями, со снующими парусными судами и пароходами. Удивительно богатая красками панорама. Рю-стрём несется с быстротой горной реки, когда мы пересекаем его при свежем ветре. Кто испытал, как содрогается корабль, увлекаемый стремительным потоком, тот легко поймет, что здешние морские течения, например вышеупомянутый Рю-стрём, а также Москен-стрём у Лофотенов и Сальт-стрём, дали пищу средневековым суевериям и басням о водоворотах Северного моря и бездне, всасывающей корабли. Именно здесь, на дальнем севере, по описанию Адама Бременского[21], любознательный норвежский конунг Харальд (Хордроде?) «едва избегнул разверстой чудовищной бездны, вовремя повернув свои корабли, когда перед его взорами уже начали меркнуть очертания исчезавшего мира».
Но мы счастливо миновали «чудовищную бездну» и 3 июля поздно вечером достигли Тромсё.
Тут мы пополнили наши запасы горючего и воды, чтобы хватило на все плавание; пополнили и прочее наше снаряжение. Важнее всего было укрепить на верхушке грота бочку для наблюдения за льдами.
Два дня провели мы здесь на причале за молом.
Об этом моле, между прочим, мы достаточно наслышались на «Фраме» во время его плавания в Северном Ледовитом океане[22]. Каждый вечер в те годы слушали мы, к большой нашей потехе, в каюте двух уроженцев Тромсё, Якобсена и Бентсена, препирательства о том, где собственно следовало бы находиться этому молу. Якобсен всякий раз усиленно доказывал, что в том самом месте пролива, где «укреплена на камне веха». Однако к соглашению они так никогда и не приходили, и дело неизменно кончалось потасовкой. После того наступало затишье.
Здесь, за молом, мы находились в безопасности и благословляли его, когда в проливе бушевала буря.
6 июля в ветреную погоду мы пошли дальше по Лапландскому морю[23] в Хаммерфест.
Маленькая гавань этого самого северного в мире города[24] была битком набита главным образом русскими шхунами, приходящими сюда закупать рыбу и солить ее здесь для продажи на побережьях Белого моря.
Русские, между прочим, отличаются выгодным для нас вкусом: они любят малосольную рыбу и ничего не имеют против, если последняя, выражаясь мягко, окажется «с душком». Поэтому им можно сбывать всю ту рыбу, которая не по вкусу другим.
Засол в большинстве случаев происходит таким образом, что само судно служит чаном. Рыба сбрасывается прямо в трюм и слегка пересыпается солью: когда трюм полон, судно отплывает к русским рынкам.
Торговые сношения нашего Севера с Россией отличаются еще такой характерной особенностью: согласно мудрым русским распоряжениям, людям, не состоящим в русском подданстве, воспрещено торговать рыбой на севере России; поэтому норвежские шхуны не могут ввозить туда рыбу сами.
И вот русские приходят в Норвегию на своих судах – главным образом в Вардё или Хаммерфест; сами закупают там рыбу и везут ее домой тоже на собственных судах. Так устраняется конкуренция, которая могла бы помешать тому, чтобы цены в Норвегии устанавливались низкие, а в России – высокие.
Хаммерфест является по преимуществу рыбацким городом, и если подходить к нему в летний день при береговом ветре, то можно еще на большом расстоянии, в открытом море, узнать по запаху, где именно находится город. Нельзя сказать, чтобы этот самый северный в мире город отличался приятным запахом, хотя и сам он, и его гавань хорошо проветриваются дыханием Ледовитого океана.
Оба дня, что мы провели здесь, стояла суровая и холодная погода, мало способствовавшая хорошему настроению. Быть может, кроме погоды давала себя знать и предстоящая разлука с Лив, которая должна была сойти здесь, чтобы отплыть обратно на юг, навстречу солнцу и лету.
От Хаммерфеста до Медвежьего острова
8 июля вечером мы покидали последнюю норвежскую гавань. Лив провожала нас. Когда мы обогнули последний мыс, она сошла с яхты.
Направляя «Веслемё» в открытое море, я долго следил взглядом за высокой фигурой, которая махала нам рукой, стоя во весь рост в маленькой лодке… Это было единственное живое пятно в холодно-влажном мире тумана, и оно становилось все меньше и меньше…
Хаммерфест остался позади; большая русская трехмачтовая шхуна как раз входила в гавань, чтобы закупить рыбу.
Впереди были море и страна льдов. Пасмурная погода немного прояснилась, но туман еще висел над горами побережья. Морская поверхность казалась слегка выгнутой под навесом тумана. Дул легкий бриз с северо-востока.
Мы поставили паруса и взяли курс прямо на Медвежий остров.
Вахта сменялась вахтой, горизонт – горизонтом, а мы все шли вперед, по однообразной поверхности моря, шли всю ночь, весь следующий день и еще ночь – все тем же курсом, под парусами и под однообразное пыхтенье мотора. На таком далеком расстоянии от берегов встречаются лишь полярные буревестники, которые и остались здесь нашими верными молчаливыми спутниками… эти вечные серые летучие загадки!
Не одну вахту простоял я за рулем, следя в раздумье за полетом этой птицы, когда она, не шевельнув крылом, молчаливо носится над зыбью моря, то подымаясь над гребнями волн, то опускаясь вместе с ними и вновь подымаясь над следующим гребнем, всегда одинаково далекая, одинаково безучастная, словно неодушевленная. В этом полете – проблема, которой мы еще не разрешили: для буревестника как будто не существует закона тяготения.
Время от времени раздается жалобный крик трехпалой чайки, преследуемой чайкой-разбойником, и взор мой с участием следит за изящным легким полетом моего друга прежних плаваний. Не раз в часы одиночества, среди льдов высоких северных широт, эта птица являлась для меня единственным радостным вестником жизни и тепла.
Выйдя в полдень на следующий день (10 июля) на палубу, чтобы принять вахту, я в шутку спросил Улавеса и Якобсена, отбывших предыдущую вахту:
– Ну как, земли не видно?
– Как же, мы ее с десяти часов видим!
Я рассмеялся и огляделся кругом. Но и в самом деле, вдали виднелась земля! Две горные вершины синели над голубым морским горизонтом, далеко-далеко, примерно в 50 морских милях.
Удивительно, как манит к себе всякая земля даже здесь, на севере, когда вдруг вынырнет из моря в голубой дали!
Мы с нетерпеливым ожиданием приближались к этому никому из нас не знакомому острову в Ледовитом океане. То был одинокий форпост мира льдов, выдвинутый к югу, навстречу Гольфстриму, там, где воды Ледовитого океана вклиниваются между более теплыми водными массами, текущими с юга.
Но не успели мы пройти сколько-нибудь значительное расстояние, как непрозрачная серовато-белая вуаль медленно обвила западную вершину и потянулась узкой горизонтальной полосой на восток, то исчезая, то снова появляясь.
Вскоре медленно заклубился, гонимый поднявшимся западным ветром, и настоящий туман полярных морей. Земля совершенно исчезла из виду, и мы плыли прямо в серую гущу.
Вокруг не видно ничего, кроме морской поверхности на расстоянии двух-трех корабельных корпусов впереди. До острова было еще далеко, и мы продолжали идти полным ходом еще час… и еще час – никаких перемен.
Однако, по нашим расчетам, мы скоро должны были подойти к острову. Все взоры с ожиданием впивались в завесу тумана, уши прислушивались к далекому шуму бурунов. Наконец в серой мгле обозначился какой-то сгусток и раздался первый крик: «Земля!»
Вскоре на севере земля проступила явственнее. Можно было ожидать, что восточная сторона острова свободна от тумана как более защищенная от ветра. Мы пошли в этом направлении и скоро вышли в область с хорошей видимостью: перед нами явственно обозначился берег.
Ближе всего к нам лежал скалистый островок, а к юго-западу от него – высокий мыс, но дальше по этому направлению стлался сплошной туман. Очевидно, это была южная оконечность острова.
Мы обогнули его с юга, вошли в Южную бухту и стали подвигаться вперед под высоким и крутым скалистым берегом; на всех уступах его до самого верха гнездились и тучами нависали над нашими головами тысячи кайр. Сильное волнение вызывали бурные водовороты под южным мысом, и «Веслемё» так и подкидывало и швыряло между бурунами незнакомого нам фарватера; поднимая пену, мы все же пробрались в тихую гавань в глубь бухты, где вода была зеленая; отвесные темные стены скал обступили нас со всех сторон.