Фритьоф Ведель-Ярлсберг Нансен – Фритьоф Нансен. Шпицберген (страница 5)
По той же причине здесь нет и цирков[31], или, как их называют в Скандинавии, ботнеров. Хотя снег и может скапливаться в небольших углублениях или впадинах, похожих на зачатки ботнеров, но дальше этого дело не идет. Впадины или ямы эти не могут расти в глубину, так как слишком рыхлые, измельченные поверхностные слои обваливаются с боков.
Мы поднялись по «шоссе» к дворцу Лернера.
Что за странная затея – проложить такую дорогу среди этой пустыни! Шоссе никуда не приводило, обрываясь внезапно на скалистой стене, куда мы пытались вскарабкаться накануне вечером. Оно символизировало все предприятие этого человека.
Журналист Теодор Лернер, по-видимому, возымел желание стать крупным земельным собственником. Впервые он явился сюда в 1898 году и огородил столбами и камнями, окрашенными в германские цвета, небольшой участок земли здесь, наверху, на краю обрыва. Участок сам по себе не представлял никакой ценности, но господствовал над обоими подступами к острову – бухтами Южной и Моржовой. Лернер установил здесь щит с надписью: «Частные владения германских подданных Теод. Лернера и Гуго Рюдигера. 13 июня 1898».
В июне следующего года Лернер опять приехал сюда и завладел большей частью острова, в том числе всеми сколько-нибудь удобными бухтами и всеми местами с наиболее доступными угольными залежами. То, что он захватил при этом участки с домами норвежских звероловов-зимовщиков, ими построенными и, стало быть, составлявшими их частную собственность, – видимо, не имело для него никакого значения. Все это сделалось «германской частной собственностью», было взято во владение им, «германским подданным Теодором Лернером из Линца на Рейне».
Интересна цель, которой он мотивировал свою заявку:
Количество морского зверя, дающего ворвань, в последнее время, однако, сильно поубавилось у острова. В старину моржи выходили на эти берега во множестве; теперь они совсем перевелись в этих водах. Уцелевшие тюлени и киты стали преимущественно держаться в море и на плавучих льдах. Очевидно, Лернер намеревался утвердить свое господство и над морем, хотя для этого у него пока что не хватало флота.
В течение целого лета Лернер один царил на всем острове. В сопровождении трех телохранителей с магазинными винтовками и сам с маузером в руках, он настоящим завоевателем расхаживал по своим владениям, грозно нападая на всякого, кто осмеливался бросить якорь в здешних водах или ступить ногою на берег.
Винтовки угрожали даже норвежским промышленникам, когда те отваживались приближаться к острову. Они, конечно, издавна охотились здесь, еще в те времена, когда и прадеда династии Лернеров не было на свете, владели домами и имуществом на острове задолго до того, как родился младенец Теодор I, но какое это могло иметь значение, раз Мы, Theodorus Rex[32] из Германской империи, изволили начертать на клочке бумаги 5 июня 1899 года, что остров отныне принадлежит Нам?
Простительно, пожалуй, что бесхитростным мозгам простых норвежских промышленников трудно было постигнуть здравый смысл подобной затеи. Но триумфы Лернера не ограничились изгнанием мирных промышленников и путешественников; он одолел и русский крейсер. Русское правительство по неизвестной причине – быть может, опасаясь возникновения новой могущественной лернеровской державы? – отправило в июле 1899 года крейсер «Светлана» под командованием капитана Абазы[33] с целью водрузить русский флаг в том месте острова, где имелись следы пребывания русских промышленников. Крейсер пришел 21 июля в расположенную к северу от Моржовой бухты Русскую Гавань, где сохранились развалины стоявших там когда-то русских хижин. Там капитан Абаза намеревался поднять русский флаг.
Но тут бурей налетел Лернер со своими тремя телохранителями, все вооруженные до зубов, и стал грозить самыми серьезными последствиями, если флаг будет водружен.
До «открытия военных действий» дело не дошло. Переговоры закончились тем, что русские отступили, так и не подняв здесь флага, а вернувшись на свое судно, пошли к северному берегу острова, за пределы лернеровских владений. Там они нашли пару русских сапог на скелете, лежавшем в могиле, и в этом месте водрузили русский флаг[34].
Да и по отношению к собственным соотечественникам Лернер проявлял жестокость тирана. Немецкая промысловая экспедиция, посланная самим Союзом германского морского рыболовства, еще в 1898 году побывала на острове; доставило ее туда военное судно «Ольга». В Южной и Моржовой бухтах (последнюю они, между прочим, переименовали в гавань Ольги) участники экспедиции построили два домика, площадью в два квадратных метра каждый, названные станциями Союза германского морского рыболовства.
Вернувшись на следующий год, экспедиция нашла обе свои великолепные станции захваченными Лернером, а доступ к обеим гаваням – загражденным его винтовками. Экспедиции пришлось отступить в открытую и никем не защищаемую Северную гавань.
Но и тут дело дошло до перепалки, когда смыслившие в горном деле участники экспедиции захотели исследовать залежи в пределах владений Лернера.
Так правил беспощадной рукой этот властолюбивый монарх. Однако и в его правлении можно отметить один светлый момент. Когда шведская экспедиция, руководимая Андерсоном, явилась в июле 1899 года на остров, она получила разрешение на пребывание там при условии, что ограничится научными изысканиями. Как все отмечаемые историей великие властители, Лернер, разумеется, желал прослыть покровителем искусств и науки.
Между прочим было решено начать разработку угля в его владениях; появился горный инженер с рабочими, были предприняты изыскания. Лернер сам собирался зимовать на острове.
Однако когда дошло до дела, наш храбрец, по-видимому, испугался полярной зимы больше, нежели пушек русского крейсера и враждебных отношений с Союзом германского морского рыболовства.
В августе он внезапно собрался и уехал обратно в Германию. Он надеялся, что его люди как-нибудь перезимуют и без него. Но, очевидно, у них ничего не вышло, и в октябре их всех увезли на родину.
Таким образом «владыка туманов» утратил свое царство после двухмесячного блестящего правления.
И вот осталась одна эта хижина, сирота сиротою на краю обрыва.
Ничем она не напоминала могучего владыку, но всем своим видом говорила о его падении – и заколоченными окнами, и сорванными с петель дверями. Печальное зрелище!
Уютнее оказалось в домике китоловов в Моржовой бухте. Двери еще висели на петлях, окна и нары находились на своих местах; уцелели столы и стулья, один песцовый капкан, печь для выпекания хлеба, квашня и плита. Страница иллюстрированного журнала с портретами норвежского короля Хакона во всех возрастах была когда-то прибита к стенке, но теперь валялась на скамье.
В сарае стояли машины, лебедки, разная промысловая снасть и т. п. – все в том виде, в каком было оставлено. По-видимому, ничего не было увезено. Одна лебедка с краном была оставлена под открытым небом на пригорке – вероятно, ею пользовались при выгрузке судов.
Основанная в 1905 году станция была покинута в 1908-м.
Под влиянием опрометчивой агитации рыбаков Финнмарка[35] норвежский стортинг[36] в 1904 году запретил бить китов в норвежских водах. Вследствие этого норвежскому правительству пришлось возместить убытки целому ряду китобойных компаний (главным образом в Финнмарке), которых изданный закон вынуждал ликвидировать дело; им были выплачены крупные суммы.
Между тем китобойный промысел за последние годы настолько упал в водах Финнмарка, что большинство упомянутых компаний должны были все равно ликвидироваться, и, разумеется, они остались весьма довольны неожиданным вознаграждением. Вот как мудро управляется норвежское государство!
Ингебригтсен в течение двенадцати лет имел китобойную станцию в Тролль-фьорде близ Хаммерфеста. Когда же киты стали редкостью у берегов Норвегии, он на своих двух китобойных судах отправился искать зверя в более северные широты, в Ледовитый океан, который он хорошо знал как старый опытный полярный шкипер.
Летом 1904 года он встретил в водах, омывающих Медвежий остров, множество китов, большей частью сельдяных. С одним только судном он в течение лета добыл свыше 70 китов, которые все были доставлены на станцию в Тролль-фьорде.
Поэтому, когда вышел закон о запрещении китобойного промысла, Ингебригтсен уже с самой ранней весны следующего, 1905 года отправился к Медвежьему острову и основал там новую станцию. Однако в это лето лов оказался далеко не столь обильным, как в предыдущем году, и с каждым годом промысел продолжал заметно падать. В 1908 году дело шло уже настолько плохо, что Ингебригтсен с одним судном добыл за лето всего 18 китов. Сравнение с ловом в 1904 году, когда одним судном добыто было свыше 70 китов, дает яркую картину их исчезновения.
Дело сулило явный убыток, и Ингебригтсен, как здравомыслящий и решительный человек, в том же году покинул Медвежий остров столь же внезапно, как и появился там.