Фритьоф Нансен – По Кавказу к Волге (страница 25)

Нам же нужно было подняться еще выше. Но вот мы наконец наверху, под отвесной каменной стеной над городом, где прямо из скалы бил удивительно холодный и чистый источник. Было чудесно растянуться на земле возле этой плещущейся воды, под тенистой листвой, обозревая город у наших ног и равнину далеко внизу, вплоть до синего моря; а затем окунуть голову в источник и набрать полный рот освежающей прохлады.

Гостеприимство крестьян очень трогало. Из расположенных неподалеку домов они принесли драгоценные дагестанские ковры и расстелили их на земле, чтобы мы могли на них лечь, а для еще большего нашего удобства – подушки и одеяла. Когда было сделано печальное открытие, что из-за путаницы в названиях мест наш обед отправился не сюда, наверх в Тарки, а вниз на равнину в город Талги с его минеральными источниками и ваннами, крестьяне принесли самовары, хлеб, масло, яйца, сыр, вишни и многое другое. Обед получился такой, что лучше и не пожелаешь.

У меня не сложилось впечатления, что это изысканное гостеприимство было обусловлено только уважением к двум президентам. Безусловно, таков был обычай этих жителей гор – и по отношению к нам, чужакам, тоже. Кстати, за время нашего долгого совместного путешествия с двумя друзьями мы совершенно забыли об их важной должности, но это их абсолютно не тяготило. Они относились ко всем людям как к равным, и точно так же люди относились к ним.

Местный дурачок, «генерал», как мы его тут же прозвали, тоже явился поприветствовать нас на своей земле и проследить, чтобы все прошло должным образом и чтобы нам оказывались почести, как того требовал он и традиции его округа. Он считал себя здесь высшим авторитетом, был при сабле, одет в кавказский костюм: светло-серую барашковую шапку, длинный бешмет и черкеску, сплошь увешанную на груди и плечах всевозможными медалями и металлическими значками, включая два больших латунных знака городского совета с номером 17. По его словам, он привез их из Стамбула.

Он был поразительно похож на дурачка, который в моем детстве бродил от фермы к ферме по деревням на востоке Норвегии. Мы называли его «император Даль». Он сошел с ума во время пожара в церкви Грюе, когда погибло много людей; сам он выбрался через окно, но не смог спасти свою невесту, которая сгорела внутри; он слышал ее крики. Он ходил, снаряженный точно так же, как этот человек, с саблей и патронташем на широком ремне через грудь, с которого свисали всевозможные медали и звезды, похожие на котильонные ордена из позолоченной бумаги. Для нас, детей, было настоящим событием, когда он появлялся, торжественно входил на кухню и всегда садился на один и тот же стул, а мы толпились вокруг, чтобы рассмотреть все те странные вещи, которые он носил, в то время как ему подавали еду и кофе с кусочками жженого сахара на тарелке.

Как именно этот наш «генерал» сошел с ума, я не мог понять; но странно, что безумие у двух столь разных народов в столь отдаленных друг от друга краях может принимать столь сходные формы. Связано ли это с фундаментальным сходством темпераментов этих людей или, скорее, с общим сходством человеческой природы? Наш «генерал» сказал, что он теперь не женат. Вероятно, он подумывал снова жениться: но найти подходящую жену было нелегко: ведь женщины были такими ненадежными.

Если он слышал, что нам чего-то не хватало, он тут же приказывал кому-нибудь из стоявших вокруг мужчин принести это. Они улыбались и при необходимости отправляли гонца. «Генерал» стоял на страже и глядел на дорогу; ему всегда казалось, что посыльный двигается недостаточно быстро. Он много жаловался, что его люди не всегда сразу подчинялись его приказам и что в таких условиях было нелегко управлять государством – многое шло не так.

После того, как мы пробыли здесь довольно долго, я увидел двух дам в европейских костюмах, идущих со своей свитой по дороге, которая вела мимо источника. Я был удивлен, что здесь есть туристы: раньше мы с таким не сталкивались; потом оказалось, что это были жены двух президентов. Их тепло встретили, и нас с Квислингом познакомили с госпожой Коркмасовой, очень красивой молодой леди, о существовании которой мы не подозревали, хотя жили рядом на одном этаже президентского дома. Дамы устроились поудобнее, им дали одеяла, на которых можно было сидеть, и они стали объектом пристального внимания, в том числе и со стороны «генерала».

В тот день в городе должна была состояться свадьба, сопровождающаяся танцами. Мне захотелось на ней побывать, и мы пошли вниз. Когда мы, мужчины, прощались с дамами, «генерал» с европейской или, может быть, восточной галантностью спросил, не следует ли ему остаться, чтобы защитить их.

К сожалению, спустившись, мы обнаружили, что все свадебные торжества уже закончились, однако танцы на площади возле мечети все еще продолжались. Музыку исполняли на аккордеоне, а мужчина и женщина все танцевали и танцевали на виду зрителей, которые сидели и стояли вокруг. Это был кавказский танец лезгинка. Мужчина в кавказском костюме и в барашковой папахе двигался быстрыми ритмичными шагами, разведя руки в стороны. Затем он выхватил женщину из круга. Она ступала с серьезным видом, полуопустив голову, кокетливо-застенчиво, а он вытанцовывал вокруг нее, она же все время уворачивалась; танец представлял, как мужчина делает предложение женщине. Обряд исполнялся своим чередом, без суеты. Оба они, каждый по-своему, обладали природной грацией, видной во всех их движениях: он был мужественным и сильным, когда выполнял обороты, она – застенчива и женственна, ее движения мягки. Ступни перемещаются в легком, быстром ритме, словно барабанные палочки, в такт музыке, так мягко касаясь земли, в то время как тело двигалось совершенно спокойно. Танец имеет определенное сходство с норвежским народным танцем спрингером: та же упругая пружинистость у мужчины и мягкая гибкость у девушки, но ритм и работа ног другие, и мужчина тут никогда не хватает девушку и не кружит ее, как в спрингере; такая близость в присутствии других была бы немыслима для восточного человека.

Было уже поздно, солнце садилось. Пока муэдзин высоко на минарете выкрикивал жалобный призыв к молитве, мы спускались по узким улочкам и крутой дороге к подножию горного склона, где нас ждали машины. Мы помчались по равнине и вскоре вернулись в президентский дом после мимолетного взгляда на жизнь гор.

Перед сном мы, как обычно, уселись на балконе, расположенном на фасадной части дома, и выпили по стакану чая. Тихая ночь; воздух казался почти прохладным после знойного дня. На другой стороне улицы сад раскинул темные кроны деревьев, и редкий шелест листьев напоминал тоскливый вздох. В вышине – глубокий черный свод, на котором по-южному сияют мириады звезд. Там, над равниной, возвышался сказочный мир Кавказа с его редкими аулами и тысячами неспокойных человеческих судеб, стиснутыми могучими горами. Все погрузилось в мирный меланхоличный сон под покровом ночи.

Говорят, что жизнь в голых каньонах тяжела и утомительна. Да, трудно себе представить что-либо более утомительное, когда ту самую почву, которую предстоит возделывать, приходится носить наверх и ограждать камнями, чтобы она не ушла. Казалось бы, эти люди достаточно поборолись, отвоевывая у суровой природы все необходимое для жизни; но нет, они постоянно жили в состоянии войны друг с другом и с внешними врагами. Борьба была их страстью. Как у орлов, которые нападают на любого, кто приближается к их гнезду, и летают далеко, чтобы нагнать добычу. Несравненно храбрые и стойкие воины, но часто суровые и жестокие.

Можно вспомнить легенду о Хочбаре из Гедатля[10], которого пригласил хан Нутцал Аварский. Когда грозный Хочбар приехал в Хунзах в качестве гостя и был принят ханом, на него набросились шесть человек и связали его.

«На пологом склоне горы они развели такое пламя, что даже скала раскалилась докрасна. Они подвели Хочбара к костру; туда же они привели его храброго коня. Они закололи коня саблями, надвое разломали острую саблю Хочбара и бросили ее в костер – герой даже глазом не моргнул.

– Иди сюда, Хочбар. Спой нам что-нибудь; говорят, ты большой мастер петь. Сыграй нам что-нибудь на дутаре; говорят, ты хорошо играешь.

– Я действительно хорошо пою, но вы заткнули мне рот; я хорошо играю, но вы связали мне руки.

Молодые люди закричали, что Хочбара следует развязать, но старейшины сказали: “Волк всегда останется волком”.

Но молодые люди настаивали, и героя развязали.

– Теперь слушайте меня, люди Хунзаха. Я спою вам песню, а ты, хан, не перебивай меня. (Поет под дутар.)

“Разве не я влезал в твое окно и уносил шелковые шаровары твоей жены? Разве не я снимал серебряные браслеты с белых рук твоих любезных сестер? Разве не я перерезал горло твоему любимому быку? Там, наверху, – пастбища. Кто увел твоих овец? А вдовы? Кто убил их мужей? Вокруг я вижу много сирот. Кто сделал их сиротами? Невозможно подсчитать, сколько врагов пало от моей руки на полях и в лесах. Я уничтожил более трети мужчин твоего племени. Вот дела, достойные славы. Но заманить человека обманом и убить его – что мы скажем на это?”

Пока Хочбар играл и пел, двое маленьких сыновей хана подошли и устроились у его ног. Внезапно он схватил обоих и прыгнул прямо в пламя.