Селивестр. Не хуже поучений Эзопуса, государь. (Застеночный подьячий протягивает ему бумагу. Селивестр расписывается на ней дрожащей рукой.) Известно вашему величеству оное дерзновенное состояние, слабость необузданного языка, который иногда с разумом не согласуется.
Петр. Куда пойдешь ныне, книгописец?
Селивестр. Ежи позволите, в Киев на богомолье.
Петр. Нет, в Киев не пойдешь. Выпишем-ка мы тебе прогонные, да поезжай-ка ты за караулом в ссылку, в архангелогорскую провинцию, на Пусто-озеро. А вовсе по такому делу освобождать нельзя. Оттого в народе зловредье будет. (Селивестра уводят.) Если б, Толстой, мы лучше за людьми надзор имели да больше поучали, меньше пришлось бы кнут мочалить да топор тупить. Вот вчера вечером подали мне обстоятельную записку. Верный мой человек узнал об одном тайном сходбище, разведал о людях, составляющих общество. Я вечером перед сном прочитал донос и пометил крестиками, кого первоочередно брать. (Петр роется в кармане сюртука.) Куда ж бумага подевалась? (Начинает сердиться.) Помню, уложил донос в карман. Кто меня вчера раздевал? Кто дежурил? Поспелов, кто вчера дежурил?
Поспелов. Орлов, государь.
Петр. Именно, Орлов. Немедля позвать.
Поспелов. Здесь его нет, государь.
Петр (гневно). Разыскать гуляку. Не впервой, едва засну, как он с дневальства отправляется к приятелям и гуляет всю ночь. Уж ныне я его проучу, уж за бумагу сполна спрошу. Помню, велел сюртук с бумагой в кармане мне под подушку покласть, а проснулся — сюртук на стуле.
Шапский. Государь, Кикин от изумления в ум пришел.
Петр. Давай к допросу. (К Толстому.) Особ, которые к пытке приводятся, надобно по-разному рассмотреть. Твердых, бесстыдных и худых людей надобно пытать жесточее. Тех же, кто деликатного тела и честные суть люди, легче. И буде такой пытки довольно, то не надлежит судье его приводить к большому истязанию.
Вводят Кикина. Он неузнаваем. С почерневшим лицом, с всклокоченными, слипшимися от крови волосами.
Толстой (к Шапскому). Что говорил?
Шапский. На огне говорил то же, что и на духу.
Кикин (с трудом шевеля губами). Взят ли князь Михайло Долгорукий?
Толстой. Ты за себя будь в ответе.
Кикин. Нас истяжут, а Долгоруких царевич ради фамилии закрыл.
Алексей. Ты, Кикин, не вертись. А кто мне советовал, что клобук не гвоздем будет пробит и мочно его снять?
Кикин. Сего не говаривал.
Алексей. Врешь — говаривал. Меня против батюшки-государя подбивал… Говаривал… А? Врешь… Говаривал…
Кикин. Я говаривал, мне к тебе часто ездить невозможно. От двора батюшки в том на меня подозрение. Говаривал мне царевич, когда Бог изволит, что будет монархом, тогда меня чести удовольствует. Я же отвечал: служил и служу государю Петру Алексеевичу. Царевичу говаривал: отец ваш не хочет, чтоб вы были наследником одним именем, но самим делом.
Алексей. Врешь, Кикин… Петр Андреевич, пытать его надобно до трех раз, чтоб правду говорил… Горячими угольями пытать…
Толстой. Успокойтесь, царевич. Правду он скажет. Кикин, какой ради причины так давно зачато думать, чтоб уехать царевичу от отечества?
Кикин. Как могу памятовать о том, доношу истинно. Когда повелено ехать царевичу в немецкие земли, тогда мне он говаривал, что рад той посылке. Я спросил: для чего рад? Сказал, что будет жить там, как захочет.
Петр. А к венскому двору ездил ли ты, чтоб царевичу путь показать? Про Францию не советовал ли, чтоб идти в то время во Францию?
Кикин. То явная немилость. Про Францию говорил я на слова царевича, который неоднократно сетовал: напрасно-де я сюда приехал, сиречь в Россию назад. А что клобук не прибит, не говаривал. Перед отъездом был царевич у меня на квартире и, выпив водки, пошел от меня. А мне приказал, чтоб не ходил к нему на квартиру. То знатно для своей девки сделал. Царевич ко мне давно начал быть немилостив. А ежели мне готовить царевичу место в Вене, то сие было бы глупее всякого скота.
Алексей (кричит). Батюшка-государь! Кикин мне говаривал, что есть замешание в армии, которая обретается в Макленбургской земле, а именно, в гвардии, где большая часть шляхты. Чтоб вас, государь, говорит, убить, а царицу сослать.
Кикин. Какую мне на царевича надежду полагать? А что ему на меня по немилости своей говорить, тому есть явные причины. Первое, что я от него за долгое время отстал. Второе, за доношение мое на него Петру Андреевичу. Ежели б он был надобен, я б на него не доносил. Что поздно повинную свою написал, только в том виноват.
Вводят слуг, Ивана Большого Афанасьева, Ивана Малого Афанасьева и Якова Носова. Все со следами пыток, в рваных лохмотьях, в ручных и ножных кандалах.
Толстой. Иван Большой Афанасьев, что сказывал тебе царевич про свой отъезд?
Иван Большой. Велел мне убрать, что с ним надобно в путь против прежнего, да стал плакать: как мне оставить Афросинью и где ей быть? Не скажешь ли кому, что буду говорить? Я-де не к батюшке поеду, а к кесарю или в Рим. Только-де у меня про это ты знаешь да Кикин. Для меня он в Вену проведовать поехал.
Толстой. Кикин, верно ли Иван Афанасьев говорит?
Кикин. Врет лакей. Я еще до отъезда государева в Амстердам доносил государыне-императрице, и если б в то время по тому моему доношению поведено было освидетельствовать, тогда ж намеренье царевича стало б явно.
Петр (в гневе). Ты государыню в свое темное воровство не впутывай твоими мазепиными речами.
Алексей. Письмо обманное писано мной по совету Кикина. А нарошно писано из Корольца, чтоб не признали, что по совету Кикина. Он же мне советовал писать о побеге моем князю Михайле Долгорукому, а отдать ему, Кикину. Буде на него суснет, то объявит письмо и скажет, что письмо перенял.
Петр. Ну-ка, Феофилакт, сполосни-ка вора Алексашку Кикина в трех огнях, аки в трех водах.
Шапский. Любо, любо! (Два палача хватают Кикина, а Шапский горящим веником опаливает ему спину. Кикин кричит и падает.) В другой раз в изумление пришел, государь.
Петр. Волоките его, пока болезнь минет, что паки и паки пытать. (К Толстому.) На всех ямах учредить караулы. Никого не пропускать без подорожной за моей подписью либо подписью Сената. Вижу я, заговор широко пошел и знатных немало вовлечено. Что Долгорукий?
Толстой. Думаю, сослать его надобно. С австрийским резидентом Плеером виделся тайно и клеветнические доношения помогал составлять.
Петр. Сказать смерть, а потом учинить наказание — в ссылку. Сослать в Соликамск. (К застеночному подьячему, ведущему запись.) В провожатые Михайле Долгорукому дать четыре солдата. И жить ему тамо, как и прочие ссыльные. От Петербурга до Соликамска дать под него шесть подвод. На корм в дорожный проезд выдать ему из взятых у него золотых червонных пятьдесят золотых, а чем ему будучи в Соликамске питаться, учинить определение в Сенате. (К Толстому.) Как Галицыны?
Толстой. Супруга князя Галицына, родная дочь старого князя Прозоровского, привезена вчера была в Преображенское, как вы, государь, велели. На пыточном дворе, в кругу сотни солдат положена на землю с обнаженной спиной и очень больно высечена батогами.
Петр. Знатные фамилии думали, что я до них не достану. Хвост кнута длиннее хвоста бесовского.
Подводят Ивана Малого.
Толстой. Иван Малый Афанасьев, получал ли ты письма с дороги от царевича?
Иван Малый. Получал из Нитавы да Мемеля. Писано азбуки. Цифирные письма.
Толстой. Кому отдавал?
Иван Малый. Кикину да Спасскому протопопу Якову Игнатову. Мне письмо было, звал меня царевич к себе.
Алексей. Тебя, Иван Малый, видать, мало кнутом хлестали, что лжешь.
Иван Малый. Нет, звали, ваше величество. Чтоб ехал я за ним не медля и настигал бы в Гданьске. А буде до Гданьска не настежешь, оставлю-де у почтмейстера письмо, на которое городы, куды тебе за мной следовать в Прусы. Велел за банковские деньги, за восемь тысяч рублев, взять из сибирского приказа товарами, мехами и икрой, чтоб продать в немецкой земле.
Толстой. А кто тебя о царевиче расспрашивал?
Иван Малый. Князь Василий Володимирович, да Михайла Васильевич, да Иван Нарышкин. Говаривали, это хорошо, что в кесарии обретается и кесаря держится. Кесарь егоде к отцу никаким образом не отдаст. Слава Богу, говаривали, царевич в хорошем охронении обретается. Кикин, как послышал о возвращении царевича, говаривал мне: куда-нибудь скрыться. Я ему сказал: не знаю, куды без паса ехать.
Иван Большой. А как узнали господин Кикин, что царевич сюды едет, называли господина Толстого Иудою, что он царевича подпоил и подманул.
Яков Носов. Мне царевич говаривал, что Петербург не долго за нами будет.
Петр. Довольно. Всех увести, вновь пытать.
Слуг уводят.
Алексей. Батюшка, се Вяземский все мутил. Лакеев подучал. Вяземский да Кикин, главных два заговорщика, меня к бунту подбивали.
Толстой. Шапский, Вяземский где?
Шапский. Еще на дыбе висит. Покамесь ни в чем не сознался.
Петр. Давай вперед Вяземского сестрицу мою, царевну Марью Алексеевну.
Вводят царевну Марью Алексеевну.
Марья Алексеевна. Братец мой, Петр Алексеевич, здравствуй многие лета. Устал ты лицом. Видать, много имеешь огорчений. (К Алексею.) Говаривала я тебе, говаривала— утешай отца и будь ему послушен. Говаривала.
Петр (Алексею). Что говорила тебе царевна в Либау?
Алексей. Про видения мне говорила, будто ты опять мать мою, Евдокию, царицею возьмешь. Да про государыню Екатерину Алексеевну говаривала, что от нее зло мне, да детям моим, да матери моей. Что ты-де ею хвалишься, она тебе не родная.
