Орлов. А ну, поглядь на меня, Марья, поглядь мне в очи. Марья, ходят слухи, что в летнем огороде у фонтана нашли мертвого подкидыша. И говорят иные, что это дитя Гамильтон. Как это на тебя говорят, что ты родила ребенка и убила?
Мария (плачет). Для того-то ты пришел, Ваня? Я тебя ждала, а ты пришел не повидать меня, а распытать. Разве бы тебе я не сказала о родах и убийстве? Ведаешь ты и сам, какая большая охотница я до ребят. Разве не могла я содержать в тайне ребенка? Ведь ты ведаешь, меня здесь никто не любит, оттого и брешут.
Орлов (вставая с дивана и расхаживая по комнате). Я, Марья, напротив, подозреваю, что ты любима слишком многими, более, чем нужно для тебя, а паче для меня. Семен Алебардьев, говорят, да Александр-подьячий, да Семен Маврин жили с тобой в любовной связи, как я. А Родион Кошелев говаривал — она со мной брюхо сделала.
Мария. Эх, Ваня, ты же знаешь, какие слухи и сплетни ходят при дворе меж денщиками, фрейлинами, служанками, дамами придворными… И на тебя говорят, что ты с иными девицами, с фрейлинами и дамами. Они нас ревнуют, Ваня. А с иной стороны, те денщики, пажи и камер-юнкеры, которые за мной хотели волочиться, желают рассорить меня с тобой. А что Кошелев говорил, так я на него челом бить буду, жалобу подам. Кошелев тебе, видать, говаривал, что я ребенка убила?
Орлов. Не Кошелев. Кошелев, напротив, говаривал, что у тебя от множества сотрудников не могло быть ребят и мертвый подкидыш от прочих фрейлин или дам. Однако иные все же твердят, что найденный при уборке мусора у фонтана ребенок — твой.
Мария (плачет). Пусть гром меня поразит, пусть Бог накажет, пусть рука отсохнет, которой крещусь. Я ведь не одна была, как у меня месячное появилось.
Орлов. Марьюшка, я тебе, может, поверю, одначе в застенке у Толстого божбе не верят. Там дыбе верят да кнуту. Государь вскоре в Москву едет упражняться в гражданских делах, поскольку следствие и суд будут над сыном, да над первой женой, да над сестрами, да над многими вельможами и именитыми женщинами. Оговаривается людей все больше и больше, надзор пытливый за всем и каждым, в оное ужасное время преступление такое, хоть и не политическое, не может остаться в тайне. Потому еще раз спрашиваю тебя, Марья. Скажи без божбы и глядя мне в очи — детоубийца ты али нет?
Мария (тихо). Умилосердься, Ваня, не пытай меня. Я уже не помню, что говорю.
Орлов (кричит). Проклятая враговка! Я за тебя на дыбе висеть не хочу!
Орлов уходит. Мария валится на диван, охватив голову руками, заливаясь слезами. Входит Катерина с кофием.
Катерина (ставит кофий на стол). Барыня, видать, вновь повздорили с Иваном Михайловичем. Уж не побил ли он вас, как прежде бивал? (Мария, не отвечая, продолжает плакать. Катерина вздыхает.) Видно, правду пишет календарь. Сей год более к болезням, нежели к здравию склонен, а особливо зима и весна. Спаси и помилуй. Господи Иисусе. (Крестится.)
Занавес
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КОЛОДНИЧЬИ ПАЛАТЫ
СЦЕНА 14
Москва. Пыточный застенок Преображенской канцелярии. Слышны крики и стоны пытаемых из соседних камер, свист кнутов, звон железа. За столом Петр, Толстой и царевич Алексей, который сидит рядом с отцом. На столе лежит кипа бумаг, приговоры и пыточные записи. Тут же на столе бутылки водки и закуски.
Петр (к Толстому). Петр Андреевич, уж который приговор смотрю. Пьяным обычаем ты их, что ли, подписываешь? Из дела не видно, почему этому наказание строже, а тому легче. (Рвет бумагу.) Этот наказан батогами, этот бит кнутом и освобожден, этому вырваны ноздри и сослан на каторгу. А тяжесть преступления, как я вижу, у всех едина. Уложение имеется, а ты судишь по произволу.
Толстой. Уложение имеется, государь, да не все в нем растолковано. К примеру, можно ли богохульников к исповеди допускать перед смертной казнью? Послал запрос в Синод, месяц уже не отвачают. И как, государь, приговор исполнить, со священником ал и нет?
Петр. Читай воинский артикул, там указано и по казням и по пыткам.
Толстой. Читал, государь, да не нашел ничего.
Петр. Дурно читал. Я сам целую главу написал по пыткам и расспросам с пристрастием. Часть вторая, глава шестая. (К Шанскому.) Феофилакт, Кикин готов к допросу?
Шапский. Еще в изумлении, государь. Палач молодой, персты злодея в тиски заклал, да свинтил чрезмерно.
Петр (сердито). Сколько раз говаривал и собственноручно показывал, как пытать надобно. Надлежит палачу и судье при пытке быть осторожну, чтоб тело, которое пытают, истязанием не озлобить и не сделать нечувствительным. Ты, Феофилакт, мне розыск портишь. Розыск мне надобно с Кикина начинать. (К Толстому). Что имеется помимо розыска заговорщиков?
Толстой. Всякое, государь. Разбойников взяли. Али монаха-книгописца. В нарушение указа писал, запершись, имел в келье бумагу и книг множество. Ходил по торгам, читал книги мужикам.
Петр. Как звать книгописца?
Толстой. Селивестр. Книги, которые он в келье содержал, в Синод отправлены. Феофан Прокопович смотрел. Тридцать четыре из них отданы в духовную академию, пятьдесят четыре в университет, сто шесть сожжено.
Петр. Пришли монаха, посмотрю на него.
Толстой (палачам). Монаха-книгописца сюда.
Алексей (дрожащей рукой наливает в стакан водки, выпивает). Книги смутить могут, особливо людей слабых… И меня книги смутили… Да Бог помог, батюшка-государь мой, Бог помог… Надо бы лишь Афросиньюшке моей в Берлин пас, не мешкая, отправить, чтоб, получа оный, не мешкая, ко мне ехала с новорожденным. Петр Андреевич, я ей письмо хочу написать, что уж все позади. Меня ото всего уволили, и батюшка-государь милость проявил, чтоб нам с Афросиньюшкой позволено было жить в деревне. (Снова дрожащей рукой наливает стакан и выпивает.)
Толстой. Напишите, напишите, царевич, ваше величество. Да еще напишите, чтоб не верила до своего приезда ведомостям о вас, а верила только письмам вашим, понеже в немецких ведомостях много неправды пишут.
Алексей. Напишу, Петр Андреевич, напишу, как вы советуете.
Толстой. А я от себя напишу Афросинье Федоровне, что ждем ее в своем отечестве. Дай Боже, государыню, Афросинью Федоровну, нам купно при вас, государь-царевич, видеть.
Петр. Вот иные говорят, что ты, Алексей, с сей бездельной работной девкой жил беззаконно еще при жене своей, принцессе Шарлотте.
Алексей. Лгут на меня, государь-батюшка. Лгут. (Снова наливает стакан.)
Петр (отнимает у Алексея стакан). Вечером напьешься. Сейчас тебе свидетелем быть друзьям твоим — заговорщикам.
Алексей. Соблазнителям и губителям моим. Они моей жизнью играли за-ради своего честолюбия. Вот Петр Андреевич мне верит.
Петр (усмехнувшись). Ну и выбрал же ты себе, зон, заступника.
Толстой. Вы, государь, ко мне несправедливы. Аль не верите мне?
Петр (хлопает Толстого ладонью по лысине). Эх, голова, голова, кабы не была так умна, не держаться б тебе на шее.
Толстой. Не сомневайтесь, государь, голова моя крепко на шее держится и вам верна.
Петр. Помню, помню, как ты в стрелецком бунте против меня шел. Однако ныне заслуги твои, верно, велики. И думаю я тебя в графское звание возвести да деревень, у заговорщиков конфискованных, подарить.
Толстой. Нижайше кланяюсь, государь. У Авраама Лопухина в Мещере деревни хороши да в Тульской губернии Ясная Поляна.
Петр. Дарю тебе. Станешь графом Толстым из Ясной Поляны, и дети, и внуки, и правнуки твои будут графья Толстые.
Вводят Селивестра. Ряса его разорвана, руки связаны, на лице запекшаяся кровь.
Петр. Ты кто?
Селивестр. Книгописец, государь.
Петр. Тебе известен указ, что писать, запершись, воспрещено, дабы не распространялись подметные письма. И без разрешения лицам не государственного звания бумагу иметь воспрещено.
Селивестр. Я, государь, к подметным письмам интереса не имею. Более читал книги духовные и много уведал от сих светлых писаний.
Петр. Ты Нестора читал?
Селивестр. Читал. Да и записал кое-что из Нестора на пол-листа.
Петр. И я молодым читал да писал. Вот ныне времени читать и писать духовное не имею. А у тебя время имеется, да не то пишешь, не то читаешь. Ходишь по торгам и мужику книжки читаешь. Служить надобно новой России, а не мужику ленивому, который на соломе валяется да на солнце греется. Ежели ты публицист, то и пиши для государя, для отечества, поскольку публицист есть доноситель государю. Вот публицист Посошков, крестьянский сын, верно пишет мне, что надобно из мужика да посадского делать среднего чина людей, без коей новой России не устоять перед Европою. У нас для дела людей не хватает, а густая масса людей лишних… Работают не в пользу отечества и государя. Поди, книгописец, подумай о словах моих.
Толстой. Так куда его, государь? Я уж присудил его к отсечению головы за писание книг.
Петр. Слышал ведь, я его думать послал. Чем же он думать будет? Возьми у него подписку о неразглашении, раз уж он побывал у тебя в гостях. (К Селивестру.) Дашь расписку: ежели я впредь какие непристойные слова буду говорить али писать, то по учинению жестокого наказания сослан буду на каторгу, на вечную работу или учинена мне будет смертная казнь.
Слышны новые стоны и крики. Шапский проносит горящий веник. Слышен крик, вой, стон, и два палача проволакивают под руки пытаемого.
Петр. Запомнил, книгописец, смысл поучения моего?
