Соболино одеяло —
лютые морозы.
Долгорукий (Плееру). Многие, узнав о возвращении царевича, очень обрадовались, но мы, Долгорукие, да и иные, ему благоприятные и близкие, желали, чтоб он остался за границей.
Плеер. Вы опасаетесь за жизнь принца?
Долгорукий. Так думать рискую. Государь дал клятвенное обещание сохранить царевичу жизнь. Однако вы, господин Плеер, уж более двадцати пяти лет в России живете и не хуже меня знаете наши нравы. Стоит ли дорого здешнее обещание? Ментиков, да Шефиров, да Шереметьев, да Толстой многажды свои клятвы нарушали. В лучшем разе царевича ждет монастырь.
Плеер. Уж столько лет я в России представляю интересы австрийского двора, теперь же требуют моего отозвания за донесения, которые я посылал по делу царевича. Здесь, в России, письма иностранцев, даже и дипломатов, вскрываются в почтовых конторах и переводятся на русский язык в канцелярии Шефирова. Меня обвиняют в том, что я советовал кесарю не выдавать царевича отцу его.
Долгорукий. Помещики, духовенство, народ, все было предано царевичу, и все радовались, что он нашел убежище у кесаря. Увидев в окно юного сына царевича, простые люди кланялись ему в землю и говорили: «Благослови, Господи, нашего будущего государя». Народ в сильном волнении. Вот послушайте, только и разговоров что о государе-царевиче.
Половой приносит Долгорукому и Плееру еду и питье. За соседним столом выпивает и беседует разночинный народ.
Старая мещанка. Как государь с ближними людьми был за морем, ходил он по немецкой земле и пришел в стекольное царство. А то царство в немецкой земле держала девица, и та девица над государем надругалась, ставила его на горячую сковороду да, сняв его с той сковороды, велела бросить в темницу. И как тая девица была именинница, то стали ей говорить ее князья и бояре: пожалуй ради своего дня вынуть государя. Она сказала: подите посмотрите, коль еще жив валяется, я его для вас выпущу. Те, посмотря, сказали: томен, государыня. Ну, коли томен, так вы его выньте. И они, его вынув, отпустили. Пришел он к нашим боярам, а они, перекрестясь, сделали бочку, набив в нее гвоздья, да в тую бочку хотели его, государя, положить. Увидел то стрелец и, прибежав к государю, сказал: царь-государь, изволь встать и выйти. Ничего ты не ведаешь, что над тобой чинится. И он, государь, встал и вышел, а стрелец лег на его место. Пришли бояре да того стрельца, с постели схватя, положили в тое и бросили в море.
Посадница. А куды истинный-то подевалси?
Посадник. Я по-иному слыхал. Наш государь пошел в город Стекло-холм, а там его посадили в заточение. А этот, что ныне царствует, не наш государь Петр Алексеевич. Иной.
Посадница. В книгах пишут, будто осьмой царь — антихрист. А наш — осьмой царь. Да нешто его мать царица? Она еретица была, все девок рожала.
Писарь (пьяно). За такие слова голову долой… Общество слышало внятно произнесенную крупную речь против особы императора.
Первый мужик. Ты кто?
Писарь. Бунин я. Писарь.
Первый мужик (смеется). Присарь… Ты кого винишь, писарь? Ты не хмель вини, ты огородника вини. Сначала огородник берет верх над хмелем, потом хмель берет верх над огородником. (Поет.) «Эх, сладко попито, поедено, похожено. Вволю корушки без хлебушка погложено. Босиком по снегу потоптано, спинушку кнутом побито…» (Говорит.) Эх, пойти бы с алтыном в котомке да вязовой дубиной за плечами в разбойнички к Афоньке Попугаю.
Второй мужик. Господин писарь, чего на него серчать. Он во хмелю здорлив. Выпил винца денег на шесть, а по крепости и дешевизне пенника достаточно учиниться шумным.
Первый мужик. Эх, пенник — утешитель русского человека. И стоит дешево, две деньги. А подымные берут алтын с дыма, с погребов да бань по рублю.
Третий мужик. Соль надо бы вольно продавать. В деревнях соль редка. Выше рубля за пуд. Едят без соли, цинжают и умирают.
Посадница. Роды царские пошли неистовые. Государь с простой шведкой живет, из шведского королевства не выходит. А свою царицу послал в Суздаль с одной только постельницею, в худой карете, на худых лошадях.
Вторая мещанка. А что государь лучше жалует иноземцев и добрее до них, нежели до русских, то верно. А довелось мне об этом слышать у городи Архангельского от немца Матиса. Прихаживали к Матису иноземцы и разговаривали то по-немецки, то по-русски: дурак-де русак, не ваш-де государь, а наш. Вам, русским, нет до него дела.
Посадник. Государь немца любит, а царевич немца не любит. Приходил к нему немчина и говорил неведомо какие слова. И царевич за то на нем одежду сжег и его опалил до тела.
Второй мещанин. Слышал, пришли к Кроншлоту кесарских и шведских девяносто кораблей и просят у его царского величества бою. А буде бою не будет, так чтоб отдал назад царевича. А буде его не отдаст, чтоб отдал изменников, которые его украли.
Первая мещанка (вздыхает). Стало быть, опять война да отражение будет?
Второй мещанин. Ничего не сделаешь. Сам я читать не могу, но грамотей один мне сказывал: была ведомость, шведский флот уж к берегу лифляндскому пристал да транспортировал людей на берег. Велико-то будет худо, если правда. Требуют в цари наследника Алексея Петровича. Государь Петр Алексеевич вроде бы согласен, да у нас в Петербурге не согласен на то Меншиков с сенаторами. И войска наши далеко главные. Они друг на друга сердитые, помогать не станут. Великую беду шведы починить могут.
Первый мужик. Не все то перенять, что по Волге плывет. Много брешут. Мы ж сами и придумываем.
Посадник. А что сами, мы люди простые, что видим — тем и бредим. Вот царицу свою оставил, а иную поял.
Писарь Бунин (пьяно). Гляди… Ты к поношению чести высоких особ клонишься… Свяжут…
Старовер. Меня-то ладно или его… А ежели он законного наследника русского престола на чепь посадил. Стрельцов всех переказнил за то, что они его еретичества знали. Навешал стрельцов, как полтей, скоро солить будет.
Старик. Дураки вы, блядские дети, что за свои головы не умеете стоять. Когда бунтовал Разин, я ходил с ним. Я еще по старости тряхну. (К собутыльнику.) Ты, казак, с какой реки?
Казак. Молодцы наши с Дона. Пойдем хоть половиной реки, а Москву возьмем, Петербург разорим да немцев будем рубать и сажать в воду.
Астраханец. Ох, тогда б вам, казакам с Дона и Терека, как мы в Астрахани поднялись, нас подпереть. Шли б мы до самой до столицы, до родины его до немецкой, до немецкой слободы, да корень бы весь вывели.
Старовер. Нам, староверам, велел шапки с рогами носить да кафтаны с козырем на спине. Вот и хоронимся за Соликамском на реке Тагиле. С Керженца бежали. Строим скиты в лесах, гонимы от еритичной веры.
Казак. Сказывают, царя дважды хотели убить, да не убьют. Нечистые духи ему помогают.
Астраханец. Против нечистых духов есть святой крест, а против злодея есть литой нож.
Старик-стрелец. Мы, стрельцы, — христиане, а солдаты— басурмане. Первым нам на кол должон попасть царь, потом его сворня. Выбил нас в дождь и слякоть. Чем на Тереке татар рубать, лучше нам в Москве да Петебурге бояр рубать. Не одни стрельцы пропадыо плачут на царские семена. Вона он, бесовский-то образ. (Показывает на портрет Петра). Тьфу! (Плюет.)
Старая мещанка. Не в царе дело-то, в боярах. Государя у нас бояре изведут, а посля и царицу всеконечно изведут. Великий же князь мал. Стоять некому. И будет у нас великое смятение.
Старовер. У нас законный наследник имеется, Алексей Петрович, народный заступник.
Старая мещанка. А он немощетвует. Сказывали мнето проезжие молебщики, в Риге его видали.
Первый мужик. Все-то ты врешь, что государь немощетвует… Пускай его умрет. Государь ведь не бессмертен, воля Божия придет, умрет. А уже тогда-то царицу я за себя возьму. (Смеется.)
Старая мещанка. Дурак ты, дурак, сам-то ты все врешь…
Первый мужик. А что за беда. И государь Петр Алексеевич врет.
Писарь Бунин. За многие злые слова, касающиеся до превысокой чести его величества…
Первый мужик. Гляди, писарь, на доносчика первый кнут.
Старая мещанка. Сказывают, бояре хотят всю царскую фамилию извести, а Россию разделить на четыре четверти. Разве же государь толщину убавит, сиречь бояр, то, пожалуй, не лучше ли будет? А то много при нем толщины, и изведут его свои.
Писарь Бунин. Поубавить толстых, говоришь? Эй, баба, не намек ли на Петра Андреевича Толстого, первенствующего члена его величества Тайной канцелярии? Гляди, как бы тебя за такое не сожгли.
Первый мужик. Пей, присарь, угощайся. (Наливает ему. Вместе выпивают. Мужик запевает, писарь подхватывает.)
Как и стал Ваня говорить жене:
Ты сними с меня шелков пояс
С позолоченным на нем ключиком.
Отопри, жена, кован сундук.
Уж ты вынь отоль золотой казны,
Ты дари, жена, молодого палача,
Чтоб молодой палач легче наказывал.
Купец (второму купцу). Как перевел государь торговлю с Белого моря на Балтийское, так русское купечество в разорении.
Второй купец. Однак Петербург взял верх над Архангельском.
Первый мужик. Петербург-то вверх, да мы-то вниз. Вельможи и боярство не ставят купечество ни в яичную скорлупу. Все указы, да выемки, да запреты. Без клейма фискала своим товаром располагать не можем. Да все: тем не торговать, с тем не торговать. В Хиву свинец да порох не продавай, железными гвоздями да скобами не торгуй, полы портят, русским платьем не торгуй под угрозой ссылки. Всюду образцы, чучела повесили, чтоб русского человека в венгерский кафтан вырядить да с кудрями. Кто такое платье выдумал, чтоб самого того повесили, брадобрейца? Ты за свою бороду сколько платишь?
