Торопливо входит Вайнгард.
Вайнгард. Господа, принца нигде нет.
Толстой (в отчаянье). Бежал! Пропала моя голова! (Хватается руками за голову.)
Румянцев (кричит). Девка где?!
Вайнгард. Девка здесь.
Толстой. Девку сюда давай. (Входит Шенборн). Граф, где наш русский наследник престола?
Шенборн. Я, господин Толстой, не русский, а австрийский вице-канцлер.
Входят Дольберг и Даун.
Толстой (кричит). Его величество это за великую неприязнь примет и станет жаловаться всему свету о такой наглой обиде.
Шенборн. Господин Толстой, вы находитесь на кесарской территории и не смеете подписывать законов его величеству.
Дольберг. Дай Бог, чтоб принц не изменил своего намерения возвратиться к отцу.
Толстой. Уж изменил.
Дольберг. Которым образом?
Толстой (кричит). Вам лучше знать которым! Бежал царевич. Не сам бежал, помогли бежать.
Вайнгард вводит испуганную Афросинью. Толстой подбегает к ней и начинает ее трясти.
Толстой (кричит). Где царевич?! Куда бежал?!
Афросинья (плачет). Отъехал к Папе Римскому.
Толстой. На дыбе висеть будешь, девка!
Шенборн. Господин Толстой, поведение ваше, вероятно, не заслужит одобрения его величества русского императора. Вы потеряли всякое уважение к себе и к нам.
Толстой. Я требую немедля послать вдогонку значительный отряд. У нас нет никаких связей с Папой Римским, и требовать выдачи царевича должен кесарь.
Шенборн. Папа Римский австрийскому императору не подчинен, а вторгнуться туда войсками мы не можем и не хотим.
Дольберг (примирительно). Его величеством кесарем сделано все, что предписывало великодушие, честь и родство. Царевич все это сам устранил и отвергнул. Продолжать ему покровительствовать при непостоянстве его и угрожающей от силы русского императора опасности было безрассудно. Царевич не имеет довольно ума, чтоб ждать от него какой-либо пользы.
Шенборн. Однако такое пренебрежение учтивостью, какое показывает господин Толстой, в отношениях между народами, особливо между связанными родством принципалами, терпеть не надлежало бы.
Входит Алексей в мокром дорожном платье.
Вайнгард (радостно). Их величество вернулись.
Афросинья (радостно). Он ко мне воротился. Это я его удержала. (Плача бросается к Алексею. Они обнимаются и целуются.)
Толстой (снимает парик и утирает им вспотевшую лысину и лицо). Уф, жарко мне.
Румянцев (крестится). Помогла заступница.
Толстой (Алексею). Чего просишь у государя?
Алексей. Жизни и милости.
Толстой. Сей час, без промедления пойдешь с нами в гостиницу «Трех королей», а оттуда в карете выезжаем в Россию.
Шенборн. Мы хотели бы слышать публично, что принц действительно возвращается добровольно.
Толстой (Алексею). Прошу вас, ваше величество.
Алексей (запинаясь, дрожащим голосом). Со слезами благодаря и припадая к ногам государя моего, слезно прошу об прощении мне преступлений моих, мне, всяким казням достойного. (Плачет). Полагаю себя на волю государя моего и с присланными от него поеду из Неаполя к государю моему в Санкт-Петербург, как всенижайший раб, недостойный называться сыном. (Плачет.)
Толстой. Я мыслю, господа, более препятствий нет и все, слава Богу, решилось миром.
Дольберг. Более никаких препятствий нет.
Алексей (Толстому). Петр Андреевич, прошу дорогою заехать в город Барн, для поклонения мощам святого Николая.
Толстой. Так и сделаем. И мне святым мощам приклониться надо бы. Афросинья Федоровна поедет за нами не спеша, а потом остановится в Берлине, для разрешения от бремени. Жениться же на ней возможно вам будет, когда в наши края приедете, хоть в Риге или хотя бы в Курляндии, у племянницы государя в доме, у Анны Иоанновны.
Алексей. Я б скорей хотел, до разрешения от бремени.
Румянцев. В чужих краях жениться — большой стыд принесете.
Толстой. Ежели сомневаетесь, что не позволит, то рассудите, когда государь вам такую большую вину отпустил, а сего малого дела для чего ему не позволить.
Алексей. Быть по сему. Себя и тебя, Афросиньюшка, с маленьким Селебеном вручаю в сохраненье Божье.
Шенборн. Я, однако, стою на том, что при выезде из наших владений, в Моравии, моравский генерал-губернатор граф Колоредо должен спросить принца еще раз, действительно ли он возвращается к отцу в Россию добровольно?
Толстой. Я никого к царевичу более не допущу. Задержание приму за афронт и арест и извещу о том Вену и Петербург.
Румянцев. В случае нужды дорогу к царевичу загородим оружием и в сражении погибель предпочтем с царевичем совместно.
Алексей и Афросинья в сопровождении Румянцева уходят.
Дольберг. Эрцгерцог принц Евгений признает за лучшее избавиться от пребывания здесь царевича. Я также такого мнения.
Шенборн. Не знаю, как вы, господа, но я оскорблен неприличным поступком господина Толстого. Я считаю, надобно каким бы ни было способом, даже силою еще раз видеться с принцем перед выездом его из наших пределов. Если принц захочет ехать далее, дать ему волю. Если же скажет, что изменил свое намерение, остановить его отправление.
Толстой. Я не понимаю, как можно арестовать нас единственно за то, что царевич не хочет более слушать комплиментов?
Дольберг. Вовсе нельзя назвать арестом намерение его величества кесаря изъявить дружбу к его императорскому величеству в лице кронпринца.
Толстой. Adesso е L’amieitia passata questo non puo rastare cosi, et si vedesa cosa che ne sequira. (Уходит.)
Шенборн. Я не силен в итальянском, не все понял. Он, кажется, угрожает нашему кесарю?
Вайнгард. Господин Толстой сказал: теперь дружба миновала. Это не может так остаться, и увидим, что последует.
Занавес
СЦЕНА 11
Петербург. Кабак «Царское кружало». Дымно, шумно. За столами народ разного сословия: мещане, посадские, купцы, мужики, монахи. Меж столами снует обслуга, разносят питье и еду. Музыканты играют на скрипицах и гуслях. В центре кабака висит большой портрет императора Петра. За отдельным стольцом сидят посланник австрийского двора Плеер и князь Михаил Долгорукий. Оба одеты по-мещански.
Музыканты (поют).
На кабак идет невежа —
тужит-плачет.
С кабака идет невежа —
свищет, гаркает.
Шитый браный положек —
чисты звезды.
А высоко изголовье —
подворотье. 
