Толстой. Выезд куда ни есть быть не должен. Царевич может укрыться во Франции, али в Швеции, али еще где. Посему надобно вашей милости во всех местах трудиться, чтоб ему явно показать, что оружием защищать его не будут, а он все упование в том полагает.
Входит Вайнгард.
Вайнгард. Милостивые государи, я имею письмо от принца Алексея отцу своему, его императорскому величеству. (Передает письмо Толстому.)
Толстой. Что в письме?
Вайнгард. Пишет, что ехать отказывается, и объясняет причины. Вам, господин Толстой, просит объявить, что принять не может по болезни.
Даун (к Толстому). Я уж не знаю. Хотел бы спросить вашего мнения, как поступать.
Толстой. Показать царевичу явно, что кесарь его оружием защищать не будет, да и резерва не имеет. Хоть он в разговорах всегда упоминает, что ему обещана протекция, на которую очень надеется, но кесарь исполнил свое слово. Государь наш, Петр Алексеевич, объявил царевичу свое прощение, заклинаясь Богом, во всех винах его простить, если только с повинной воротится. Следовательно, кесарь уж не должен более его протектовать. Явно, что он по упрямству к отцу ехать не хочет. Следовательно, нет повинности против правды за него вести с Россией войну, будучи притом в войне с двух сторон, с турками и гишпанцами. И ежели до того дойдет, то принужден будет кесарь и против воли выдать его отцу.
Даун. Так сурово говорить ему нельзя.
Румянцев. Надо отнять у него девку, которую при себе держит. Девка — беглая крепостная, и уж ее-то кесарь протектовать не обязан.
Толстой. Афросинья беременна четвертым месяцем, и нельзя выразить, как царевич ее любит и какое имеет о ней попечение. Потому надо бы его девкой постращать.
Даун. Хотя мне нельзя без указу, однако увидим, что из этого будет. (К секретарю.) Велите взять девку.
Толстой. Господин Вайнгард, я просил бы вас, будто за секрет, сказать царевичу все, что мы говорили с графом. Чтоб не надеялся на протекцию кесаря, который оружием защищать его не будет по случаю войны с турками и гишпанцами. Убедите царевича, что кесарская протекция ему не надежна и поступят с ним против его воли.
Вайнгард. Будет сделано. (Уходит.)
Толстой. Умный человек.
Даун. Он со мной уж давно. С 1681 года, когда мы, будучи на бранденбургской службе, вместе участвовали в морском сражении Бранденбургского флота против флота Испании.
Толстой. Надобно, чтоб с трех сторон пришли царевичу противные вести. Во-первых, Вайнгард должен отнять у него надежду на протекцию кесарскую, во-вторых, отнять Афросинью, а в-третьих, я сейчас подумал, каким-то образом дать ему знать, что будто отец приезжает сюда в Италию. Он одного вида отца своего боится.
Солдаты проводят плачущую Афросинью.
Афросинья. Граф, пошто меня от царевича отлучили? Он ныне упалый, больной, мучается. Я ему подмога.
Даун. Указ кесарский из Вены. Ты признана беглой крепостной девкой. (Солдатам.) Ведите ее ко мне в канцелярию. Я туда иду. (Афросинью уводят.)
Толстой. Поговорите с ней, граф, постращайте и пришлите к нам для разговору.
Даун. Так и сделаем. (Уходит.)
Румянцев. Вишь какая рыжая. Эк чертовка. Вот работа для живописца. Вот лицо для сердца и души.
Толстой. Тебе, Александр Иванович, только бы цветок в петлицу да кокетством заниматься. А государь на нас надежду имеет.
Румянцев. Если уж женщиной овладеем, так государя не подведем. В каждой военной операции надобно понять, с которой стороны подойти. В 1714 году послал меня государь в Архангельск набрать опытных корабельных мастеров пятьсот человек. Думал, не сумею, однако размыслил и справился. Затем послал меня взять город Каябур в восточной части Ботнического залива. Каябур сдался. Нашел в нем двадцать пушек да две тысячи пятьсот тулупов, которые выслал в Копенгаген, посколько там тогда государыня пребывала. И повсюду, куда б меня государь ни посылал, велел он генералам, штаб- и обер-офицерам: слушайтесь во всем капитана Румянцева.
Толстой. Ну и какую ж ты здесь операцию предложишь, Александр Иванович?
Румянцев. Прежде прежнего, Петр Андреевич, надобно взять фортецию, господствующую над местностью, а потом уж идти на общий штурм.
Толстой. Это значит — женщину?
Румянцев. Именно. Благословен и многосчастлив тот человек, которого Бог наделил женой честной.
Толстой. А что Афросинья Федоровна?
Румянцев. Надо сделать хороший подкоп. Жена сия как открытый город или фортеция с проломом. Надобно взять ее переговорами, подкопом или обманом. Уж в иных случаях не впервой мне было и при мужьях, не запертых под караулом, а свободных. Муж появляется, неприятель отступает. Муж исправляет испорченное, осушает залитое, засыпает ворота. Но только отойдет, как фортеция переходит из рук в руки. Нет в такой фортеции покоя ни днем, ни ночью, только видно, как свои и чужие взад и вперед выходят. Меж нас, офицеров, говорят: ту женитьбу, где муж попадает в крепкую фортецию, можно поместить в послужной список как военный подвиг, а царевич сидит в слабой фортеции.
Толстой. Шефиров прислал мне письмо, советует, если царевич будет просить жениться, дать согласие. Во-первых, для того, что тем на весь свет покажет — ушел не от какой обиды, только для своей девки, во-вторых, сей женитьбой очень огорчит кесаря, который уж ни в чем ему верить не будет.
Входит заплаканная Афросинья.
Толстой. Садитесь, Афросинья Федоровна.
Афросинья (всхлипывая). Прынчик не велит мне с вами говорить.
Румянцев. О царевече ты забудь. Царевич от нас не уйдет и за свои измены перед государем ответит. Ты б о себе помнила. Ведь молода еще, замуж пойдешь.
Афросинья. Кроме прынцу, никто при моем боке лежать не будет.
Толстой. Замуж пойдешь, получишь приданое из казны. Ты из какой деревни?
Афросинья (плачет). Ладожские Рядки.
Румянцев. Помоги нам, Афросинья Федоровна, получишь себе Ладожские Рядки во владенье. Помещицей станешь. Офицер найдется, женится на тебе. Дворянство получишь для себя и детей своих.
Толстой. А откажешь нам — на плаху пойдешь. Я сам тебя пытать буду. Руки тебе в хомут, выворотят назад, и на них висеть будешь. Да еще встряхивать будут дыбу, что больней костям. Персты твои в тиски класть будем, ручные и ножные, и свинчивать будем. А также, наложа на голову веревку и просунув кляп в рот, вертеть будем так, что изумленная станешь. Потом пострижем на голове волосы до тела и на то место будем лить холодную воду, только что почти по капле. Потом, зажегши веник огнем, будем водить по спине. Ноздри тебе клещами вырежем. Штемпелями, набитыми железными спицами, на лбу и щеках положим знаки — воровка — и натрем раны порохом. Потом али на плаху, али на вечную каторгу.
Румянцев. А на протекции кесаря не надейся. Куда тебе, русской девке крепостной, надеяться на австрийского кесаря, ежели на него и сам царевич уж надежды не имеет. Ты русская, должна на русского государя надеяться. Император Петр Алексеевич к врагам и изменникам жесток, но человек он добрый, набожный, знает, что есть соблазн, что есть грех, а что есть раскаяние.
Афросинья (тихо). Я чревата от прынца.
Толстой. Знаем и помощь тебе подадим. Я в Берлине для тебя дом сниму. Жить там будешь, пока мы с царевичем управимся.
Афросинья. Рожать-то где буду?
Толстой. Это поглядим. Может, еще и простит Петр Алексеевич царевича да разрешит вам обвенчаться. Все в руках государя. Только сейчас помоги нам.
Афросинья. Чего вы хочете?
Толстой. Перво — о письмах. Кому писал ли из русских и иноземцев и сколько раз? О ком добрые речи говорил и на кого надежду имел? Из сенаторов и архиреев кого хвалил? Драл ли какие письма? (Входит Вайнгард и что-то шепчет на ухо Толстому.) Иди, Афросинья Федоровна, и решай, куда тебе далее, али в помещицы, али в колодницы. (Солдаты уводят Афросинъю. Толстой читает поданную Вайнгардом записку.) «Петр Андреевич, буде возможно, побывай у меня один. И письмо, что ты сказывал вчера Вайнгарду от батюшки получил, с собой возьми. Понеже самую надежду имею с тобой наедине говорить, что не без пользы будет. Алексей».
Румянцев (крестится). Слава, Господи, помог.
Толстой. Ты, Александр Иванович, иди в гостиницу, но никуда не отлучайся.
Румянцев (крестится). Слава Пресвятой Богородице, вняла нашим молитвам. (Уходит.)
Толстой (Вайнгарду). Пусть царевич явится. Я его жду один.
Вайнгард. По инструкции и я должен присутствовать.
Толстой. Ну, присутствуй, присутствуй. К ста шестидесяти золотым червонным получишь еще награду. (Вайнгард уходит. Толстой прогуливается по комнате, заложив руки за спину, насвистывает и напевает.) «Снеги белые, пушисты покрывали все поля, а туманно красно солнышко, туманно…»
Входит Вайнгард.
Вайнгард. Его величество сейчас изволит явиться.
Толстой (напевает). «А туманно красно солнышко, туманно…» (Говорит.) Сделаем дело, получишь золотую табакерку в шестьдесят дукатов.
Вайнгард. Благодарю вас, буду стараться.
Толстой. «Снеги белые, пушисты…» Вы, Вайнгард, довольны, что служите в Италии?
Вайнгард. Изрядно доволен.
Толстой. Да, Италия хороша. Здесь и крестьяне поиному живут. Мебель простая, но много посуды, одежда чистая. На женщинах и мужчинах, даже и крестьянах, шляпы… А как вспомнишь наши мерзкие деревни… Мужики бедные от пьянства, стриженый сухой сад, пруд с карасями, домы без полов, без окон и с течью. (Напевает.) «Снеги белые, пушисты покрывали все поля…» Вот снеги у нас верно пушисты. И пляшут у нас красиво. Итальянские танцы не зело стройны. Скачут один против другого, а за руки не берутся. Но живут всегда во всяком покое, без страха и обиды и без тягостных податей.
