Герцогиня. Кесарь в это дело мешаться не хочет и представляет все воле русского императора и сына его. Как они хотят, так меж собой согласятся.
Шенборн. Однако для дружбы с российском государем кесарь будет делать лишь то, что непредосудительно кесарской чести и власти.
Толстой. Какое чувство может иметь его императорское величество Петр Алексеевич из поступков кесаря? Если б сын кесаря, принц Евгений Савойский, отлучась от своего отца, искал убежища в землях российского государя и оно было бы дано тайно, сколь болезненно было бы это кесарю.
Герцогиня. Принц Евгений — человек военный, а натуру царевича я знаю. Отец напрасно трудится и принуждает его к воинским делам. Он лучше желает иметь в руках своих четки, нежели пистоли. Только то мне безмерно печально, чтоб немилость государя на внука моего не пала.
Толстой. Кесарь хочет нашего государя с сыном его судить. У нас и с подданными-то необычно. Наш государь самодержавный, ничем кесарю не подчинен, и вступаться ему не следует.
Алексей (Дауну). Граф, если отец вздумает требовать меня с оружием в руках, могу ли я положиться на покровительство кесаря?
Даун. Я уж говорил, кесарское величество с удовольствием будет видеть примирение отца с сыном, но если вы, принц, считаете небезопасным возвратиться, то можете положиться на покровительство кесаря, который довольно силен, чтоб защищать принимаемых им под протекцию.
Толстой. Его величество государь-император наш будет считать царевича изменником и не отстанет, пока не получит его живым или мертвым. (К Алексею.) Я имею повеление не удаляться отсюда прежде, чем возьму тебя, и если б перевезли тебя в другое место, то и туда буду за тобой следовать.
Алексей (испуганно подходит к Дауну и берет его за руку). Граф, я бы хотел с вами переговорить в другой комнате. (Уходят.)
Шенборн. Требования российского государя послать царевича с вами исполнить невозможно. Надо бы послать его неволею, а это будет предосудительно кесарской власти и противно всесветным правам. Это будет знак варварства.
Толстой. Царевич Алексей не просто изъявляет замерзлое упрямство. Он бунтовщик и пишет в Россию своим сообщникам подстрекательские письма, стремясь свергнуть с престола законного государя, батюшку своего. Мы просили письма, где он просит кесарского войска у кесаря себе в помощь. Однако нам отказали, заявив — одно сожжено вовсе, второе затерялось. Сие есть волокита и почти ругательный поступок, который приведет к большим конфузиям. Хотел бы напомнить, что бунтовщики имеются не в одной России. Пример тому венгерский бунт. Имеется также ведомость, что флот гишпанский стоит между Неаполем и Сардиниею и что намерен, высадя людей на берег, атаковать Неаполь, понеже неаполитанская шляхта сделала против кесаря комплот и желает быть под властью гишпанской, нежели под кесарской.
Шенборн. Мы, господин Толстой, держава европейская и имеем свои понятия о чести, которые шантажом не изменить.
Герцогиня. Я желаю примирения. Впрочем, не советую ничего и не отсоветую. Молю Бога, чтоб державы наши избрали наилучшее.
Толстой. И я молю Бога, чтоб меж нами был мир и чтоб мы постыдили своих супостатов.
Алексей входит с Дауном.
Алексей. Отец хочет прекращения живота моего, потому не могу возвратиться и ни под каким видом не хочу попасть в руки отца. Отцу, может быть, буду писать, ответствуя на его письмо, и тогда уж дам конечный ответ. (Откланявшись, удаляется.)
Шенборн. Я думаю, на этом дело следует прекратить. Принц возвратиться отказался.
Толстой. Мы требуем именем его императорского величества нового свидания для разговору с царевичем. Если царевич будет просить у кесаря, чтоб отпустил его из своей области, и если ему позволено то будет, кесарь покажет российскому государю явный признак неприязни.
Шенборн. Кесарю держать принца в своих землях неволею невозможно. Впрочем, не думаю, что он захочет выехать в другое государство.
Герцогиня. Весьма хорошо было бы узнать новые мысли принца, прежде чем он поговорит со своею переодетой женщиной, чтоб она его не отклонила.
Румянцев (улыбаясь). У нас, офицеров, о женщинах иное мнение. Они лишь в западню отклонить могут, а не из западни.
Толстой (тихо). Александр Иванович, сия ваша шутка не к месту. Дело же наше в великом затруднении. Надобно поспешить к отходу почты написать государю, а что писать, не знаю.
Дольберг. Вы, господин Толстой, не должны решительно прерывать дела, что соответствует резолюции кесаря. Запаситесь терпением, а чтоб не было скучно, можете осмотреть разные достопримечательности.
Толстой. Воспользуюсь вашим советом, граф. В случае чего, мы в гостинице «Трех королей». (Раскланивается и уходит вместе с Румянцевым.)
Даун. Теперь принц обнаружен. Посему как я должен его трактовать? До сих пор он был государственный арестант, хоть и своею волею. Теперь же не может жить так тесно и дурно. (К Дольбергу.) Прошу повеления кесаря увеличить суммы на содержание.
Дольберг. Я кесарю доложу.
Шенборн (подходит к герцогине). Простите, герцогиня, но я не пойму вашего поведения. Резидент наш, Плеер, сообщает тайно, что в Петербурге все друзья принца надеются на его невозвращение. Возвращение для него смертельно.
Герцогиня. Я это делаю ради детей принца, которых он бросил на произвол судьбы. У меня имеются известия, что принц хочет овладеть престолом и отдать его мимо детей от Шарлотты в руки незаконнорожденного, которого он ждет от этой мужички, переодетой в мужское платье.
Занавес
СЦЕНА 9
Неаполь. Замок Сент-Эльмо. Толстой и Румянцев сидят за столом.
Румянцев. В карты бы поиграть за-ради скуки, да заклялся я.
Толстой. С которых пор? Ведь я знаю, ты картежник был.
Румянцев. Был, Петр Андреевич, до прошлых маневров. Во время маневров слезли с лошадей на привале и полез я в сумку за картами. Чувствую, в сумке что-то другое. Вынув этот предмет, не поверил своим глазам. Оказалось, вместо карт образ Божьей Матери. Это явление образа Пресвятой Богородицы смутило меня до высшей степени, тем более что хорошо помнил, как собственноручно утром этого дня перед походом положил две колоды карт в свою сумку. Не мудрствуя лукаво принял это за сверхъестественное указание и предупреждение и тут же дал себе клятву более карт в руки не брать.
Толстой. Ежели б Матерь Божья в нашем деле указание дала нам. Который день ходим к нашему зверю, а обложить как следует не можем. Уж и австрийцы в сумнении. И сегодня день беспутный. Встал рано, пошел гулять да все думал, что учинить. В Петербурге али в Москве скорей бы придумалось. Здесь же в Италии думается о ином. Море плещет, пальмы шумят, старики сидят на балконах и смотрят на восходящее солнце. Я Италию шибко люблю и в Италии, может, поиному жил бы. Меня государь как-то орла пить заставил за то, что при нем на ассамблее слишком Италию хвалил.
Румянцев. И я на Италию поглядел. Девки здесь веселые, и кругом все весело, может, от теплого моря. В Женуе порт невелик, а в Венеции по всем улицам вода морская, да на судах ездят во все домы. Никаких лошадей, никаких карет, никакого скота.
Толстой. Венеция красива. Множество мостов каменных да деревянных. Да церковь там красива святого евангелиста Марка. Четыре лошади над дверьми медные без узд вызолочены. А поставлены в знак венецианской вольности. Мы ж с тобой люди подневольные. Вот не знаю, что сегодняшней почтой государю написать, хоть кое-что и придумал.
Румянцев. Европа для проказ место подходящее. В Амстердаме, в доме одном был на ужине с раздетой дочиста прислугой, а здесь, в Неаполе, вечерами веселится множество людей в машкарах, по-славянски в харях, чтоб никто не узнал. Многие ходят с женами, но также и приезжие иноземцы ходят с девицами и грешат много. (Смеется.) Когда сойдутся на площади в машкарах, берут за руки иноземцев приезжих и гуляют с ними, забавляются без стыда. (Смеется.)
Толстой. То-то, Александр Иванович, я тебя сыскать не мог. Уж думал, вновь тебя арестовали, как в Австрии.
Румянцев. В Австрии иное. Там генерал Рост взял у меня пас и не велел никуда выезжать оттого, что я был под именем Галицкий, а прежде числился шведским офицером Любциковым. Тут же я под своим пасом, русским. Шесть дней меня австрияк под арестом держал, а после выслал. Велел в Баварию на Фезен ехать. Меж тем, как я узнал через подкуп, что царевича в Италию повезли, из Фезена объехал Иншбрук и следил за царевичем до Неаполя, иначе б потеряли.
Толстой. Нам тут в Европе без подкупу не обойтись. Многие берут. Знать надо лишь, сколько кому. Вот с деньгами туго. Я уж из своих сто шестьдесят чревонных дал секретарю Вайнгарду. Но надежду имею, что при благополучном завершении государь вернет. Ныне же дело наше в великом затруднении. Ежели не отчается дитя нашей протекции, под которой живет, никогда не помыслить ехать.
Входит граф Даун.
Даун. Прошу, господа, прощения за задержку, дел иных множество. Бунтовщиков из Венгрии привезли, принимать их надо было.
Толстой. Наше дело давно кончиться могло, но царевич многими разговорами только время продолжает, а ехать в отечество не хочет, и не думаю, что без крайнего принуждения на то согласится.
Даун. Скажу вам по доверенности, я получил от кесаря собственноручное письмо склонять царевича всеми мерами к возвращению к его величеству русскому императору или к выезду куда ни есть. Кесарь не хочет быть с вами в неприязни.
