Алексей (бросается к Шенборну, падает перед ним на колени, подняв руки к небу и заливаясь слезами). О, умоляю спасти мою жизнь именем Бога и всех святых и не покинуть меня, несчастного, иначе я погибну. Я готов ехать, куда император прикажет, и жить, где он велит, только бы не выдавал меня несправедливо раздраженному отцу.
Шенборн (берет за плечи плачущего Алексея и подымает его). Какой честный человек решился бы склонить ваше величество к возвращению, после того как вы неоднократно рассказывали о своих несчастьях и характере своего отца.
Алексей. Могу ли я идти, посколько внезапно заболел головой?
Дольберг. Повремените, принц. Я, господа, хотел бы, однако, напомнить, что об этом происшествии ныне мало не вся Европа ведает. Это происшествие чрезвычайно важно и опасно, потому что русский император, не получив удовлетворительного ответа, может с многочисленным войском, расположенным в Польше, по силезской границе вступить в герцогство и там остаться до выдачи сына. А по своему характеру русский император может ворваться и в Богемию, где волнующаяся чернь легко к нему пристанет.
Даун. Как же поступить нам, господин референт?
Дольберг. Это внутреннее русское дело, и мы должны допустить до встречи с принцем русских полномоченных, которые находятся здесь.
Алексей (испуганно). Кто здесь?
Дольберг (заглядывая в бумагу). Статский чужестранных дел коллегии тайный советник Петр Толстой и капитан Александр Румянцев.
Алексей. Толстой не дипломат, а обер-палач. Румянцев же попросту убийца. Встречаться с ними не желаю.
Дольберг. Ваше величество, нам указано, что кесарь ни под каким видом вас не выдаст. Однако встретиться вам с русскими полномоченными необходимо.
Шенборн. Даже вопреки воле?
Дольберг. У меня имеется финальная резолюция кесаря. Извольте, рукой кесаря — свидание должно быть непременно.
Алексей (плача). Господа, я в отчаянье, я не могу терпеть такое мучительство.
Вайнгард наклоняется и шепчет что-то на ухо графу Дауну. Граф кивает.
Вайнгард. Господа, герцогиня вольфенбительская изволили присутствовать.
Входит Герцогиня.
Герцогиня (целует Алексея). Пресветлейший принц.
Алексей (целуя ей руку). Всемилостивейшая государыня.
Герцогиня. Как мать покойной жены твоей, принцессы Шарлотты, как бабушка твоих детей, моих внуков, наконец, как мать принцессы вольфенбительской, сестры покойной Шарлотты, нынешней австрийской императрицы, я поспешила сюда, едва меня о том просили с двух сторон.
Алексей. С которых двух, герцогиня?
Герцогиня. Со стороны австрийского двора и со стороны русского двора. Тайный советник Толстой заезжал ко мне и просил меня как родственницу твою содействовать его встрече с тобой.
Алексей. Нет, с Толстым я встречи не хочу и того опасаюсь.
Дольберг. Однако имеется резолюция кесаря.
Герцогиня. Когда Толстой первый раз ко мне заехал, я ему ответила, что мне обстоятельства неизвестны и где принц неизвестно. Может, проехал через земли кесарские, а куда, ни кесарь, ни кесаревна, ни я не знаем. Однако, поняв, что Европе о всем известно, а Толстому подавно, решила сказать правду и обещала трудиться, чтоб это дело прекратить без ссоры.
Алексей. Умоляю, герцогиня, не иметь обо мне дурного мнения, будто я худо жил с покойной женой, вашей дочерью. Свидетельствуется Богом, что никогда не имел с ней малейшей ссоры или несогласия. Всему свету известно, что отец мой, государь-батюшка, обходился как с нею, так и со мною всегда презрительно, в публичных обществах никогда с нами не говорил и предпочитал моей жене министерских жен. Шарлотта так огорчалась, что с досады нередко бывала больна, и, по ее собственному пред концом жизни признанию, подобные огорчения были виной преждевременной смерти ее.
Герцогиня. Господа, позвольте мне с зятем моим говорить наедине.
Дольберг. Но недолго, герцогиня.
Шенборн (тихо Дольбергу). Свидание принца с Толстым должно быть так устроено, чтоб никто из москвитян, отчаянные люди и на все способные, не напал на принца и не возложил на него руки. Хотя я того не ожидаю.
Все выходят, оставляя Алексея и герцогиню наедине.
Герцогиня (оглядываясь и понизив голос). В последнее время распространяется в Европе слух, что дочь моя жива и так же тайно бежала из России в Америку. Будто в Луизиане вышла замуж за француза, лейтенанта Обера, или де Обана, возвратилась с ним в Европу и живет то ли в Ильде-Франс, то ли в Париже, то ли в Брюсселе.
Алексей. Это сказка. Принцесса скончалась в Петербурге и погребена в Петропавловском соборе. В день погребения Шарлотты царь обнаружил свою немилость и написал мне жестокое письмо, а на другой день, после рождения новой царицей сына, объявил мне, что я должен постричься в монахи. Но за детей своих я никогда не отказывался.
Герцогиня. Я в этом деле заинтересована близким свойством. Я спрашивала Толстого, соглашаясь посредничать, могу ли тебя, принц, уверовать, что отец дозволит тебе жить в том месте, какое ты изберешь? Толстой отвечал, что в том, по его мнению, затруднений не будет, если ты, принц, с ним поедешь. И на аудиенции у кесаря Толстой дал обещание, что отец твой простил тебя. Мне очень приятно будет слышать, сказал кесарь, когда царевич получит прощение.
Алексей. Верить им нельзя, герцогиня. Отцовы царедворцы хитры и лживы. Нет, нет, я не поеду.
Во время разговора входят Толстой, Румянцев, граф Даун, граф Шенборн, Дольберг, секретарь Вайнгард.
Толстой. Чаю, его кесарскому величеству, и кесаревне, и вам, герцогиня, известно, как он с сестрою ее величества австрийской императрицы и вашей дочерью, супругою своею, обходился, и потому могу и о другом рассуждать.
Алексей (оборачивается и, увидев русских послов, начинает, дрожа от страха, кричать и прятаться за спины австрийцев). Не допускайте их ко мне! Они убьют меня. Более всего того боюсь. (Указывает на Румянцева.)
Румянцев. Известна также и загадка пажа, работной крепостной девки, с которой царевич живет в блуде и брюхатой возит за собой.
Герцогиня. Что бы ни было, я считаю своим долгом искать всяких способов, чтоб сделать такое славное дело: примирить славного монарха с сыном его.
Толстой (весьма учтиво). Весьма благодарен за такое обещание, одначе иному примирению быть невозможно, как только, чтоб кесарь изволил отослать царевича со мною к отцу. Его величество простит сына и примет его по-прежнему в свою отеческую милость. Если же он пребудет непокорен и со мной не поедет, его величество предаст его проклятию.
Герцогиня. Сохрани от сего, Боже! Клятва упадет и на моих внуков.
Толстой (к Алексею). Царевич, у меня имеется к вам собственноручное письмо отца вашего.
Алексей (испуганно). Никакого письма брать не желаю.
Толстой (учтиво). В таком случае я его зачту публично. (Достает письмо, читает.) «Мой сын! Что ты учинил? Ушел и отдался, яко изменник, под чужую протекцию, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании. Что неслыхано не точию междо наших детей, но междо нарочитых подданных. Чем какую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил. Того ради посылаю ныне сие последнее тебе письмо, дабы ты по воле моей учинил, о чем тебе господа Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать. Буде же побоишься меня, то я тебе обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешься и возвратишься. Буде же сего не учинишь, то яко отец даною мне от Бога властью проклинаю тебя вечно, а яко государь твой за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцов, учинить наказание за бунт, в чем Бог мне поможет, поможет в моей истине».
Даун. Принц, согласны ли вы возвратиться под клятву Богом отца и государя?
Алексей. Господа, я уехал под протекцию кесарскую, опасаясь гнева отца, принуждавшего меня к пострижению, чтоб отлучить от короны. Теперь ничего не могу объявить, потому что надобно мыслить о том гораздо.
Толстой. Сколько же думаете мыслить? Год али десять?
Алексей. Сейчас возвратиться к отцу опасно и пред разгневанное лицо явиться не бесстрашно, а посему не смею возвратиться. О том письменно донесу протектору моему, его кесаревскому величеству.
Толстой. За такое непослушание государь предаст вас клятве отеческой и церковной и объявит во всем государстве нашем ваше непокорство. Рассудите сами, царевич, какой вам будет живот? Не думайте, что можете быть безопасен. Разве что в вечном заключении под крепким караулом похочете быть и так душе своей в будущем, а телу в сем еще венце мучение заслужите. Мы не оставим искать всех способов к наказанию непокорства вашего. Даже вооруженной рукой кесаря к выдаче вашей принудим. Рассуждайте, что из этого последует. Вы своим непокорством внесете лишь раскол меж дружескими народами и препятствуете миру меж ними.
Даун. Наше кесарское величество стремится оказать русскому императору услугу, устраняя возможность попасть царевичу в неприятельские руки. И тем более без нарушения народного права могли принять столь высокую особу, что она с нами в свойстве.
Толстой. Мы уразумели, что говорил кесарь, и благодарствуем за то. И при том не могу оставить, не объявляя, как зело удивляет, что царевич его величеством тайно, под крепким караулом удерживался, нам же о сем говорили неправду. Мы сие примем за явный разрыв и будем перед всем светом на кесаря чинить жалобы и искать неслыханную и несносную нам и чести нашей обиду отомстить.
