Дольберг. Хотите ли, принц, еще чего добавить или спросить?
Афросинья. Спроси, прынчик, будут ли нам в сей фортеции выдавать свежее постельное белье, али как в «Золотой горе» белье будет.
Алексей. Нас, Афросиньюшка, берет кесарь на полное довольствие. (К Дольбергу.) Где сия фортеция располагается?
Дольберг. В семидесяти восьми милях от Вены, меж Италией и швейцарской дорогой.
Афросинья. Хочу сказать, что есть хочется, да не лицо. Я ныне и за себя и за нашего Селебена ем. Икры бы паюсной с калачом московским али сняточков белозерских. Соленого хочется. Не могут ли господа, чтоб из России нам икры прислали, да семги, да круп грешных, да калачей московских.
Дольберг. Ваш слуга чем-то недоволен?
Алексей. Принцесса Афросинья Федоровна голодна.
Дольберг. Прошу прощения, ваше величество, я не понял, что вы здесь с принцессой.
Шенборн. Мы, по перенятой турецкой привычке, с утра лишь пьем кофе с хлебцами. Однако, если желаете, подадим закуски. Желаете утиный паштет и помидоры по-итальянски, фаршированные сыром и рисом, или что иное?
Афросинья (вздохнув). Колбасы бы танбовской.
Алексей. Пусть принесут, что у вас имеется, ведь не дома мы. Хотел бы спросить вас, граф, и вас, господин референдарь, понеже, скрываясь, отстал от политических новостей. Низкие льстецы и злые люди вокруг отца моего давно разжигают всякое в нем тщеславие, чему доказательством служат отцовские фантазии о титуле императорском. Искательство этого титула причинило одне досады и ничего существенного не принесло России. В каком положении дело?
Дольберг. Недавним договором Вестфальским, публичным свидетельством почти всей Европы признано истинное и настоящее достоинство российского государя. Признан за ним титул — император, а за Россией — Российская империя. Земли лифляндские, малороссийские и польские, подпавшие под власть России, признаны Европой как части этой Российской империи.
Алексей (растерянно и задумчиво). Неужто подобное учинилось? Моя ссора с отцом не меж людьми ссора, не меж отцом и сыном, не меж государем и наследником, это ссора, господа, прежде всего меж двумя Россиями, меж Россией мирной и Россией военной. Изберет ли Россия мирный путь в среде славянства либо вмешается в самую гущу европейской, католической страсти? Наша Россия в европейских ссорах запутается, как в птичьих силках, и даже если б в будущем появился правитель, который захотел бы выпутаться, то уж не смог бы.
Дольберг. Однако договором Вестфальским величие и значение Российской империи признано, как никогда ранее, и вам, наследнику престола, это должно быть радостно.
Алексей. Чему радоваться, господин референдарь? Ни вам, ни нам радоваться нечего. От Российской империи Европе николе не будет покою, а российскому народу николе не будет счастья.
Шенборн. Если место пребывания ваше в крепости Эренберг будет обнаружено русскими агентами, то предусмотрен тайный перевод ваш в замок Сент-Эльмо, близ Неаполя.
Занавес
СЦЕНА 8
Неаполь. Замок Сент-Эльмо. Алексей сидит у стола, что-то торопливо пишет, читает, рвет, бросает в корзину и пишет вновь. Осторожно на цыпочках входит Афросинья с галстуком в руках. Приблизившись с улыбочкой, набрасывает сзади галстук на шею Алексею. Алексей с криком судорожно хватается руками за галстук, как висельник за петлю, и падает из кресла.
Афросинья (смеется). Прынчик напужался. Я тебе гостинец принесла, да с жартом преподнесть решила. Вот еще четки деревянные.
Алексей (улыбаясь, поднимается с пола). Афросиньюшка вернулась. (Обнимает ее). Что дохтор приказывал?
Афросинья. В Неаполе приказывал дохтор, который меня лечил, чтоб мне на пятом или седьмом месяце кровь пустить, и о сем, как изволишь ты, пускать мне али нет и сколько унциев пустить.
Алексей. Ежели дохтор приказал, значит пустить. А в Венеции как?
Афросинья. В Венеци порошок дали. Как жили в Тироле — все скука. В Венеци же с графиней Даун в опру ходили, одначе ни опры, ни комедии не застали. Токмо в один от дней на гудоле ездили в церковь музыки слушать. Во всей Италии славные певцы. Первый — кастрат Мачуль, неаполитан, вторая — девка Маргарита, третий — кастрат Картус, четвертый — кастрат Пикуданина, пятая — девка Сицилия, шестая — Каталина-девка. На короновал одному кастрату дают найму тысячу червонных и более. Здеся все музыки любят. Графиня сказывала, когда австрийцы занимали Неаполь, то, входя, хором пели.
Алексей (смеется). Ах ты, Афросиньюшка Федоровна, умница моя. Все-то ты помнишь, все-то ты понимаешь. Вот бы и мне поездить. Италию люблю. Тут церкви занятные. Помню, в одной церкви Пресвятая Богородица высечена из белого мрамора, держит младенца предивной работы.
Афросинья (улыбается). Так же и я Селебена нашего скоро держать буду.
Алексей (целует ее). Помолиться бы о том. В Баро к мощам Николая-чудотворца бы съездить, преклониться, да сижу, как зверь в клетке, под чужим венгерским именем. Я и тебя б не пускал, да чреватости надобно. Не было тебя три дня — сердце все колотилось. Ведь как выследили нас батюшкины агенты в Эренберге, да как ехали мы, чтоб схорониться в Неаполь, всю дорогу и в Иншбруке, и в Монтуе, и в Флоренции, и в Риме до самого Триента встречались нам подозрительные люди. Пришлось хорониться. А хотелось выйти, да погулять, да поглядеть.
Афросинья. Флоренция город велик, да на улицах не чисто.
Алексей. Мы б с тобой не по улицам ходили, поехали б в сад к князю Бургезия. В саду его много славных владетелей и мучителей из мрамора. А иное — что ж мне на мраморных-то мучителей глядеть, ежели имею батюшку мучителем. Одначе, Афросиньюшка, не долго уж. Я вот письма писал.
Афросинья. Видела. Писал да дирал.
Алексей. Хочу как след написать. Весть получил, в Макленбургии волнения. Гвардейские полки, составленные большей частью из дворян, замыслили с прочими войсками царя убить, а царицу с детьми привезти в Суздаль, в тот монастырь, где моя матушка, царица Евдокия, заключена. Мать мою решили освободить, а правление мне дать.
Афросинья. Поедешь к бунтовщикам?
Алексей. Если позовут — поеду. Я письмо кесарю написал, не поможет ли он мне войском, чтоб добыть корону российскую. А также письма в Россию к сенаторам и к епископам. (Читает.) «Превосходительнейшие господа сенаторы. Как Вашей милости, так чаю и всему народу сообщаю о моем отлучении от любезного отечества, которого, аще бы не случай, никогда бы не хотел оставить. И ныне обретаюсь благополучно и здорово под хранением некоторые высокие особы». (Читает далее про себя.) Набело переписанное письмо я через австрийского секретаря хочу по дипломатической почте в Россию переслать резиденту Плееру для передачи далее. А письма черные тебе хочу отдать, Афросиньюшка, верному другу моему, на хранение. (Дает ей письма, она прячет их за пазуху.)
Афросинья. Я посля их в скрыньку перекладу, среди белья да прочего. Еще донести тебе хочу, прынчик, о моих покупках, которые, быв в Венеци, купила. Тринадцать локтей материи золотой, дано за оную материю сто шестьдесят семь червонных, из каменья крест, серьги, перстень лаловый, а за убор дано семьдесят пять червонных.
Входит секретарь Вайнгард.
Вайнгард. Ваше величество, готова ли почта?
Алексей. Почта готова. Сей пакет в Вену кесарю от меня, сей по дипломатической почте в Россию. (Вайнгард берет письма.) Прошу также передать послу вашему, если будет ведомость обо мне, что меня в живых нет, или иное зло, чтоб не изволили верить.
Вайнгард. Сейчас должен явиться неаполитанский король, граф Даун, ибо без него не могу вам показать, что велено.
Алексей (с беспокойством). Что показать? Кем велено? (Входит граф Даун.) Граф, неужто место пребывания мое и здесь открыто?
Даун. У меня важное сообщение, принц, посему прошу удалить вашу переодетую мужчиной женщину.
Алексей. Ей можно все знать.
Даун. Нет, надобно быть только вам.
Афросинья. Я и сама пойду. (К Алексею.) Ты, друг мой, не печалься, полагайся на Бога.
Даун. По случаю важности дела сюда выехали вицеканцлер граф Шенборн и референт кесаря господин Дольберг. Однако, видно, дожди в горах их задержали, и потому решил объявить вам в их отсутствие. Кесарь получил личное письмо от его величества русского государя. Велено показать его вам в оригинале.
Алексей. Я видеть не хочу.
Даун. Велено показать, ваше величество, и прочесть. (К секретарю.) Читайте.
Вайнгард. «Пресветлейший, державнейший князь, особливо любезный приятель! Мы подлинно, через капитана Румянцева, убедились, что сын наш, Алексей, отослан за крепким караулом в город Неаполь, чему капитан Румянцев самовидец от самой крепости Эренберг. Для чего так неприятно изволит кесарское величество с нами поступать? Он хочет меня с сыном судить. У нас и с подданными-то необычно. Сын должен во всем повиноваться воле отца. А мы, самодержавный государь, ничем кесарю не подчинены, и вступаться ему не следует, а надлежит его к нам отослать. Мы же, как отец и государь, по должности родительской его милостиво примем, тот его проступок простим и будем его наставлять. Чем его кесарское величество покажет и над ним милость и будет им впоследствии возблагодарен, ибо ныне содержится, как невольник, за крепким караулом под именем некоторого бунтовщика графа венгерского».
Входят Шенборн и Дольберг.
