Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 33)

Сначала вахмистру показалось, как будто в гарнизоне было тихо, как на кладбище. Низкие бараки были без окон, а над ними поднималась, почти в середине гарнизона, двухэтажная башня. Штудер осторожно шел по песчаной земле, кожаные шлепанцы с мягкими подошвами на ногах делали его шаги почти неслышными. Он попытался сориентироваться. Там должен был быть выход. Вахмистр пошел в ту сторону, он хотел выйти из гарнизона и осмотреть еще раз место около пробкового дуба, чтобы убедиться, действительно ли там ничего нельзя найти.

Вот и выход. На тумбе сидел легионер – винтовка с насаженным штыком прислонена рядом с ним к стене, голова уткнулась в обе руки – и спал. Справа он входа стоял низкий барак, отличавшийся от других бараков, хотя он также был построен из тех же материалов: побеленные известью стены, крыша из рифленого железа… Но там были две двери, сбитые из тяжелых брусьев, и на них прочные железные засовы. Концы засовов находились в стене. И еще – в этом было отличие! – у барака было два окна! И окна были с решетками…

Охранник у ворот спал. Штудер пробрался к одному из окон. Оно возвышалось довольно высоко над землей, и вахмистр должен был приподняться на носки, чтобы заглянуть внутрь…

Камера… Примерно два метра на полтора. В углу цементный блок в форме кровати. На блоке сидел мужчина. В камере было темно и поэтому было трудно определить, что делал мужчина. Штудер наклонился дальше вперед, он старался, чтобы тень от его головы не упала в камеру. Он сам не знал, почему ему казалось важным, чтобы мужчина его не заметил. Теперь он отчетливо увидел, что мужчина держал в руке грязные карты, перетасовал их, положил колоду рядом с собой, снял – и потом начал раскладывать их рядами…

Он выложил четыре ряда, это отчетливо было видно. Четыре ряда по девять карт. Потом мужчина покачал головой, сдвинул карты, снова смешал, снял – левой рукой – и стал раскладывать их по-другому.

Он вытащил три карты, выбрал одну, отбросив две. Снова взял три карты, посмотрел на них, отбросил все три. Снова взял три, сохранил из этих трех одну и отбросил две к растущей кучке отброшенных карт. Таким образом он продолжал до тех пор, пока в руке ничего не осталось. Затем он взял отброшенные карты, смешал их, снял и начал игру снова. Отобранные карты образовывали странный рисунок – крест, если присмотреться.

Сидящий у входных ворот охранник все еще спал. Но гарнизон больше не был безмолвным. Вдалеке гремели сковороды, которые ударялись друг о друга. Невидимые руки стянули шелковый занавес с неба. И теперь оно было синее как цветное стекло.

Тут вахмистр вздрогнул. Не дальше пяти шагов от Штудера рог резко заиграл над гарнизоном его утреннюю песню… За ближайшим углом? Вахмистр заглянул туда. Так и есть, там стоял легионер в желтовато-зеленой форме, его инструмент был направлен в сторону солнца, которое устало и обыденно выползало из-за красных гор – и человек выдувал свою песню в лицо усталому светилу…

Тишина в бараках крошилась кашлем, ругательствами, оскорблениями… И внезапно воздух наполнился ароматом кофе. Люди сновали мимо него – они несли ведра, которые были наполнены коричневой смесью, и их лица были запыленными – запыленными и худыми. Пару раз вахмистра неделикатно оттолкнули в сторону – как будто носильщики кофе были слепыми. Но Штудер не обратил внимания на эти неделикатные прикосновения. Он видел перед собой картину, от которой он не мог освободиться: одинокий человек в камере, раскладывающий для себя самого карты после ночи, проведенной без сна на цементном блоке без подстилки и одеяла, в холодной камере, – и который теперь при неясном утреннем свете пытается заглянуть за занавес, скрывающий от него будущее.

…Разложенные карты в Базеле, разложенные карты в Берне. Как это было связано с капралом-ясновидцем? С Джованни Коллани, который дезертировал двадцать восьмого сентября из Геривилля, чтобы потом добровольно явиться пятнадцатого января в кавалерийскую роту в Гураме? Эта тень, раскладывающая при первом неясном свете начинающегося дня карты – кто был этой тенью в камере? Самовольная отлучка из армии на три с половиной месяца, несомненно, в любой армии считается дезертирством и должна быть наказана. Конечно, если считать господина капрала-ясновидца больным – существовало замечательно звучное научное название для того состояния, которое посетило капрала Коллани – браво! посетило! – это называлось амнезией. И если ты только простой полицейский следователь, то можешь с гордостью считать, что нашел научное объяснение…

Амнезия?.. Удобно и точно. Но все-таки надо было убедиться, что за замком и засовом сидел именно ясновидящий капрал! Однако, как это было возможно, чтобы Коллани, даже если это был Клеман Виктор Алоиз, он же Коллер, убийца Ульрике Нойманн, смог пойти к пробковому дубу у красной скалы, похожей на человека, и выкопать клад? Как это было возможно?

У него должен быть сообщник.

Тут возникает другой вопрос – что этот предполагаемый сообщник и его заказчик будут делать с кладом? Попросту говоря – обратят ли его в деньги?

Итак, что мы имеем? С одной стороны – геолог Клеман, был ли это ясновидящий капрал или нет, и его сообщник… Хорошо!.. С другой стороны – кантон Берн и Мари Клеман, представленные полицейским следователем Якобом Штудером. Две партии. Предельно ясно. Но пока задача не сходилась. Чтобы она сошлась, нужно найти посредника. Посредника! Плохое слово! Лучше: третье лицо… Не зря говорят: если двое спорят, третий радуется.

Кто был этот третий?

Штудер не замечал, что он уже семь раз обошел вокруг того же самого барака, постоянно сталкиваясь с одними и теми же недовольными людьми… Они провожали его проклятиями! Но брань не мешала вахмистру думать.

На восьмом круге он столкнулся с человеком, который не выругался, и это вывело вахмистра из его размышлений. Человек был одет в белое и вдобавок накрыт покрывалом. И он сказал:

– Кузен Якоб, Вы уже так рано встали?

Штудер не мог терпеть глупых вопросов. Поэтому он ответил ворчливо, что если он гулял на своих двоих ногах, то, наверное, можно сказать, что он встал.

– Что за менера приветствовать дам!

Каких дам? Насколько ему известно, вокруг не было никаких дам, кроме одной нахальной барышни; и, между прочим, он хотел бы, чтобы она уяснила себе раз и навсегда: он не «Дядя Жак». По-французски это все равно, что дурак. И если когда-нибудь он решит про себя, что он действительно дурак, то сделает это сам без помощи глупой девчонки… И вахмистр хотел на своих беззвучных подошвах пройти мимо. Но Мари удержала его за рукав: она просит прощения, она не думала его оскорбить. Вообще, все получилось не так, как она думала. Она думала, что сможет добраться до Гурамы гораздо позже, она надеялась, что дядя Маттиас, «Белый Отец», будет уже здесь – но, как часто происходит в этом мире, отец Маттиас прибыл только этой ночью. Очень поздно, около часа пополуночи. Поэтому она попросила капитана, чтобы он не будил кузена Якоба…

Мари умолкла, совсем испуганная. Штудер взял ее за плечи и, крепко держа ее, пристально посмотрел ей в лицо. Когда Мари боязливо спросила, что же все-таки случилось, на нее посыпался поток вопросов, тихо, но очень настойчиво заданных, так что у нее голова пошла кругом.

– Подумай! Хорошенько подумай! Как часто отец Маттиас навещал отца?

– Никогда, ни разу!

– Почему?

– Потому что дядя Маттиас перешел в католичество.

– Это не причина.

– Я не знаю никакой другой!

– Сколько тебе было лет, когда почтальон принес заказное письмо?

– Восемь.

– Ты уверена?

– Да, конечно!

– Когда ты родилась?

– В тысяча девятьсот девятом.

– Это точно?

– Конечно!

Короткое молчание. Штудер видел кухню в Герехтигкайтгассе, видел, как священник играет с чечией! Он слышал, как тогда спросил священникa:

«Когда Ваш брат развелся?» – И в ответ: “ В тысяча девятьсот восьмом. В следующем году он снова женился. В тысяча девятьсот десятом родилась Мари…»

В тысяча девятьсот десятом! Ему не нужна была записная книжка, подаренная Хеди, это было записано в голове! В тысяча девятьсот десятом! А что сказала Мари, которая должна была это знать лучше? Мари сказала: В тысяча девятьсот девятом. – Ошибка священника? Оговорка? Так глупо не оговариваются.

– Хорошо, в тысяча девятьсот девятом. Когда ты впервые увидела дядю?

– После смерти отца.

– В том же самом году?

– Думаю, что да.

– Ты не уверена?

– Не… е-е-т.

– Как часто ты его видела: один, раз, два раза, чаще?

– Всегда раз в год.

– Регулярно вплоть до недавнего времени?

– Нет. Пять лет назад посещения прекратились. После этого приходили только письма.

– Твоя мать не заметила ничего странного в письмах?

– Кажется, да. Она однажды сказала, что стало заметно, как Маттиас стареет. Его почерк стал дрожащим.

Запись в регистрационной книге отеля «У дикаря» не была дрожащей! Дальше…

– И ты узнала дядю, сразу узнала, когда он приехал к тебе в Париж?

– Он… он…

– Ну, говори, барышня!

– Я его, действительно, не сразу узнала. Дядя Маттиас, которого я помнила, был выше. И также лицо было немного другое…

– Где мать хранила письма дяди Маттиаса?

– Вместе с бумагами отца.

Штудер отпустил Мари настолько внезапно, что девушка слегка пошатнулась. Но вскоре снова твердо стояла на ногах и удивленно смотрела на вахмистра. Его лицо изменилось и это выглядело так, как будто он попытался свистнуть улыбающимся ртом и, глядя в зеркало, хотел оценить, как это у него получилось. Гримаса подействовала на Мари. Она начала смеяться.