Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 32)
– Русские поют, – тихо проговорил капитан. Штудер благоговейно слушал. Это все было настолько захватывающим и непохожим ни на что, что когда либо раньше ему приходилось испытать в своей жизни… Это был легион, Иностранный Легион – песня о большой мечте, мечте о всадниках, горах, равнинах и море…
Лартиг все еще лежал на кушетке, заложив руки за голову, и вдыхал песню, как сильный аромат… Внезапно пение прекратилось. Капитан вскочил.
– Вы ищете капрала-ясновидца Коллани, инспектор… Нет, не отрицайте этого!..
Лартиг подошел к маленькой двери, ведущей на деревянную лестницу, и свистнул. Там внизу загромыхали шаги. Капитан дал тихую команду, потом закрыл дверь, подошел к открытому камину и поднес горящую спичку под сложенные дрова. В помещении распространился аромат тимьяна.
– Нужно зажечь свет? Или луны будет достаточно?
Штудер кивнул. Он не мог говорить. Капитан, кажется, понимал настроение его гостя, так как он молча наполнил два бокала прозрачной жидкостью. Штудер выпил. Жидкость была дьявольски крепкой и заставила его закашляться. Но от нее внутри разлилось тепло…
– Финиковая водка, – объяснил капитан. – Еврей, который поставляет мне овец, откупился от меня тремя бутылками. Он хорошо сделал, иначе я заставил бы его два месяца делать кирпичи, потому что он хотел обмануть меня с его овцами. В них было только двенадцать килограммов живого веса, а это слишком мало… Но это, пожалуй, Вам не интересно, господин инспектор Якоб… извините… Йозеф Фуше…
Напротив!.. Как раз эти вещи очень интересовали бернского вахмистра. То, что начальник гарнизона должен был уметь все. Он должен был быть врачом, скототорговцем, ветеринаром, стратегом, бургомистром, начальником гарнизона, главой семейства…
– Кто, собственно, Ваш непосредственный начальник, капитан? – спросил он. – Кому Вы подчиняетесь?
– Я? – Капитан Лартиг усмехнулся – и если бы назвали усмешку добродушной, то это было бы большим преувеличением. – Я? – повторил он. – Я – маленький король. Никто не может мне приказывать, кроме представителя командования в Фезе. Официально моя рота принадлежит третьему полку – но она считается батальоном. А полковник третьего полка слишком часто отсутствует… В Рабате, представьте себе… четыреста километров по прямой. Я – командир батальона, комендант гарнизона; кроме того, территория, которая нас окружает, тоже подчинена мне. Теперь Вы понимаете, дорогой инспектор Фуше, точнее – дорогой инспектор Йозеф Фуше – странно, впрочем, что Вы представились министром полиции Великого Императора, – что мне ничто не может помешать возбудить короткий процесс над Вами.
Усмешка – добродушная или нет – исчезла с губ капитана. Рот был тонким, а губы немного побелели.
– Если я господина, который носит имя министра Французской Империи, по праву – можно даже утверждать, с полным правом – если я этого человека просто поставлю к стенке, никто не может этому помешать. Так как, согласитесь, ликвидация шпиона вполне может быть оправданной… Чтобы соблюсти формальности, я собрал бы, вероятно, маленький суд, из лейтенанта, двух сержантов и двух капралов. Пять человек – плюс один – я, аудитор, и председатель суда в одном лице. Вы могли бы защищаться сами. Я, аудитор и председатель, сказал бы: «Перед Вами стоит человек, который путешествует в оккупированной зоне с фальшивым паспортом. Я подозреваю его в шпионаже. В данный момент у нас нет возможности отправить его с эскортом в Фез. Поэтому мы должны вынести приговор сами. И мы на это имеем все полномочия. Поскольку речь идет о шпионаже и я не могу представить доказательства на открытом заседании – интересы Франции поставлены на карту – возможен только один приговор – смерть». – Что Вы ответите на это, господин Якоб – извините, Йозеф Фуше?
– Можно мне зaкурить? – спросил Штудер непринужденно; он вынул табакерку из кармана и не спеша начал набивать табак в трубку. Потом крепко прижал головку большим пальцем, встал, немного постоял – большой, коренастый, тяжелый – твердыми шагами подошел к камину, наклонился, вытащил хворостину, на которой мерцал желтый маленький огонек, зажег табак, вернулся на свое место и выпустил облако дыма прямо в лицо Лартига.
– Тогда, если бы суд ответил на мой первый вопрос, то я продолжил бы: «Уважаемые господа! Правда, что я путешествую с фальшивым паспортом – но я никогда не занимался шпионажем. Я – Швейцарский полицейский, который был уполномочен, двукратное убийство… “ – он слегка замялся и затем окончил предложение: … расследовать.» Вот так.
Он замолчал и провел пальцем по верхней губе в поиске усов, ощущение которых всегда действовало успокаивающе в трудных беседах. Не нашел их и вместо этого закашлялся. Потом продолжил:
– Кроме того – и я хочу говорить с Вами открыто, капитан – я должен представлять здесь не только интересы моего государства, но и интересы девушки, отец которой недалеко отсюда… Но, я полагаю, это не будет интересно Вашему суду. И возвращаясь к упомянутому суду: Во-первых, я потребовал бы обращаться со мной, как с представителем моей страны. Поскольку этого, вероятно, не произойдет, то я позволил бы себе воспользоваться правом самообороны. Два браунинга имеют шестнадцать выстрелов – если я еще могу считать.
– Браво! – сказал капитан Лартиг. – Мари правильно Вас описала.
– Мар… – начал Штудер, но тут его прервал женский голос:
– Добрый вечер, кузен Якоб!
Штудер схватил бутылку с финиковой водкой. Он наполнил бокал, опустошил его и поставил на место.
– Привет, барышня! – его голос был спокоен.
ГЛАВА 14. Утро в гарнизоне Гурама
– Кузен Якоб, – спросила Мари, – температурная кривая у тебя?
Штудер кивнул и кивал долго. Голова не могла успокоиться. Мари села на кушетку, на которой незадолго до этого крепко спали капитан, собака и газель, а Штудер уселся на стул, на тот же удобный стул, на котором тогда спал и он. На столике все еще лежала раскрытая книга:
Но присутствие Мари изменило настроение в комнате. У девушки был повязан полотняный фартук, бывший частью формы сестры, ее волосы покрыты тонкой косынкой, льняная кайма которой обтягивала ее лоб. И посреди каймы выделялся красный крест. Очень чинно Мари сидела на кушетке, сложив руки и уперев локти в колени. Рядом с нею сидел капитан Лартиг в его помятой форме цвета хаки, откинувшись так далеко, что только темно-синяя подушка отделяла его лопатки от стены.
Да, у него была температурная кривая, ответил Штудер, пристально глядя в пол… То есть, чтобы быть точным, у него была только половина температурной кривой, другая половина лежала на хранении в нотариальной конторе Берна.
Теперь пришла очередь Мари кивать. И она это также сделала. Интенсивно и долго. Наконец, она спросила,
– Не найдется ли здесь сигареты? Кузен Якоб – дядя Жак, – сказала она, – курит трубку и сигареты?..
Штудер вздохнул. Сколько разных имен у него было в этом запутанном деле! Для Маделина он был «Штюдере», для учительницы танцев «Штиудаа», для Мурманна «Кёбу», по паспорту Йозеф Фуше, а для Хеди он был «папочка». Мари окрестила его «кузен Якоб». Это еще было ничего. Но «дядя Жак!» Это уже было слишком! И в то время как капитан Лартиг вынул из одного из его карманов синюю пачку, похожую на ту, которая лежала рядом с тогда еще незнакомой барышней в скором поезде Париж-Базель, и предложил сигарету Мари, вахмистр криминальной полиции Штудер перевел свой молчаливый протест в крепкие слова. И слова были из бернского запаса.
Протест затих. У Штудера было впечатление, как будто бы он общался с двумя манекенами. Это подействовало как болезненный укол. Лартиг смотрел на Мари и девушка видела только капитана. И был «Дядя Жак…» Во французском языке существовало выражение «faire le Jacque», что лучше всего переводилось как «прикидываться дурачком». И вахмистр не мог избавиться от этой глупой игры слов.
Какое отношение имеет температурная кривая к этим двоим на кушетке? Какое отношение она имеет к кладу под пробковым дубом у красной скалы, похожей на человека? Что связывало капитана Лартига, скототорговца, начальника гарнизона, главу семейства, стратега и врача с трагедией двух старых женщин, которые встретили безнадежный конец в их кухнях? Думали ли двое влюбленных о деле, от которого у каждого криминалиста учащенно бьется сердце – о «Громком деле»? Штудер вздохнул, и когда он со вздохом постучал своей трубкой по краю фарфоровой пепельницы, оба, наконец, посмотрели на него. Это было вовремя.
– Мы хотим, – сказал капитан Лартиг, – отложить серьезные дела на завтра. Вы сегодня устали, господин инспектор; мы поужинаем, потом Вы хорошенько выспитесь, а завтра мы подумаем, как нам лучше всего устроить наши дела.
«Наши дела», – сказал этот молодой ловкач. Подумать только! Наши дела!.. Единственно, что было хорошим из этих «наших дел», так это ужин. Он был роскошным и в то же время по-домашнему уютным. Ординарец капитана, венгр с бородой Рюбеца́ля [8], подавал на стол.
Отбивные из баранины. Рисотто, заправленное куриной печенью. Артишоки с майонезом. Салат. Сыр. Еще было белое вино, которое называлось «Кебир». Кебир, объяснил капитан, значит «Великий». Вино заслуживало такого названия.
Походная кровать была установлена в пустой офицерской комнате. Она была узкой. Но это не помешало вахмистру Штудеру заснуть глубоким сном. Когда он проснулся и посмотрел на часы, тикающие на стуле рядом с его кроватью, было пять часов. Он встал и вышел из комнаты. Небо висело над головой как огромный платок из настоящего шелка, очень светлый, местами покрытый складками – складки были темнее…