Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 29)

Мулат! Простой человек, к тому же бедняк! Но с каким пониманием и как хорошо он говорил о движениях души!

– Я пытался его утешать, – продолжал Ахмед, – просил его, чтобы он мне доверился… Бесполезно. Он снова и снова повторял: «Когда я открываю письмо, это письмо!.. “ – он показывал его мне, – тогда прошлое наваливается на меня – и он приходит, чтобы меня забрать!» – «Кто приходит к тебе, капрал?» – хотел я знать. – «Дьявол, Ахмед! Старый Дьявол! Я убил его, дьявола, но дьявол бессмертен, мы никогда не можем знать, когда он снова проснется!..» – И тогда он отослал это письмо, двадцатого июля прошлого года. «У меня была еще копия этого письма, – сказал он мне на следующий день. – Но я не знаю, где эта копия. Я осмотрел все мои вещи, и нигде не мог ее найти… Но так даже лучше!» – Через два месяца, двадцать восьмого сентября, ко мне пришел иностранец и спросил о капрале Коллани. Он ждал – но этим вечером капрал пришел поздно. Он не обратил внимания на иностранца, а сказал только мне: «Теперь я знаю, где копия. Я зашил ее в подкладку старого шерстяного жилета. Я это вспомнил очень отчетливо». – «Где ты сейчас был, капрал?» – спросил я его. – «У священника», – ответил он. И тут он заметил иностранца…

Ахмед замолчал. Своими карими глазами, такими темными, что они казались почти черными, он чистосердечно смотрел на Штудера, прислонившегося к стене рядом со свистящей ацетиленовой лампой…

Значит, была еще одна копия температурной кривой!.. Где теперь искать это копию? Что если она оказалась в руках «противников» – так он обозначил загадочных людей, которым еще предстояло дать имена, – если она была в руках у противников – где ее искать? Но если у противников была кривая, почему тогда они натравили двух бернских гангстеров на вахмистра, чтобы выкрасть документ?

Внезапно у Штудера как будто что-то кликнуло в голове – это было странное чувство. Одна шестеренка вращается рядом с другой, стоящей на месте. Поворот рычага – и зубцы вращающегося колеса цепляются за зубцы стоящего – и теперь вращаются оба… Этот щелчок произошел, когда бернский вахмистр внезапно увидел перед глазами карты, разложенные в Берне и в Базеле; в верхнем ряду разложенных карт – пиковый валет! Пиковый валет! Пики – цвет беды. Пиковый валет – смерть. Странно, думал Штудер, как наша память иногда функционирует: мы запоминаем картины и забываем их снова – и вдруг такая забытая картина появляется из забытья, разворачивается, копируется – и становится четкой.

Ахмед с перекрещенными ногами сидел в своем углу и выпускал облака дыма. Вахмистр Штудер был так углублен в свои мысли, что совсем не замечал, как он тоже уселся на пол; но ему не удалось сесть по всем правилам. Он протянул руку – он был слишком занят своими мыслями, чтобы самому набить трубку – он только протягивал руку, припадал к мундштуку, вдыхал дым глубоко в легкие и отдавал ее обратно.

– Еще, – бормотал он.

– Брат, – учил его Ахмед, – ты должен сказать: «Amr sbsi» – это значит: набей мне трубку…

И Штудер послушно повторял:

– Amr sbsi!.

Дым немного царапал глотку, но в голове все начинало становиться цветным.

– Amr sbsi…

Ахмед улыбался. У него были белые зубы. Белым был свет ацетиленовой лампы в побеленной известью комнате. Но если смотреть через ресницы, то все цвета радуги танцевали гавот.

– Mlech? – спросил Ахмед. Штудер кивнул. Ему казалось, как будто он отлично говорил по-арабски. «Mlech» – это, естественно, значит «хорошо». Вахмистр усердно кивал и повторял:

– Mlech, Mlech!

На мгновение он протрезвел и попытался вспомнить, какое было сегодня число. Он хотел спросить по-арабски, однако, его губы не смогли это произнести, так как родной диалект мешал ему; Штудер был уверен, что он спросил очень четко, на самом же деле вместо вопроса получилось только ворчливое бормотанье.

Лицо Ахмеда выразило веселое удивление. И тогда Ахмед сделал три жеста, которые поколебали для Штудера основы современных западно-европейских ценностей. Сначала Ахмед протянул руки с раскрытыми ладонями вперед, потом снова опустил их на колени, затем поднял правую руку с поднятым указательным пальцем, при этом остальные пальцы были зажаты в кулак; он приложил указательный палец ко рту и потом указал на небо…

И так выразительны были эти движения, что Штудер переводил их без труда:

«Человек! Брат! Ты хочешь удержать время в твоих открытых руках, но ты будешь разочарован, когда захочешь постичь вечность… А Он, тот, который восседает там наверху, вечно-молчаливый, что Он думает о времени, Он, кому принадлежит Вечность?»

Мысли вахмистра были неясными, но когда он увидел эти движения, он понял, что он никогда больше не сможет работать в Бернской криминальной полиции. Он видел себя утром, как он встает, бреется… В квартире пахнет кофе. Уже половина восьмого. Около восьми он должен быть в здании местного управления, в его офисе… Но что это? Две раскрытые руки вытягиваются вперед, указательный палец показывает на небеса… В офисе? Зачем? Здание местного управления, служба, достижения западной культуры: Деятельность, работа по часам, служебное время, зарплата в конце месяца, где они остались? К чему все это? Ради аллаха, к чему?.. Они тонули в море вечности, умирали. Кому нужен этот образ жизни? Почему ему было так необходимо путешествовать с фальшивым паспортом, искать исчезнувших людей, находить клад? Он был только крохотной каплей в туманном облаке человечества – и он испарялся…

Мулат все еще сидел напротив вахмистра, и его лицо было похоже на вечно молодое лицо чужого Бога…

– Amr sbsi!.. Набей мне трубку!

Трубка, крохотная глиняная трубка размером с наперсток, была снова набита, а рядом с вахмистром внезапно оказалась чашка, из которой струился благородный приятный аромат. Но Штудер сейчас был не в состоянии понять, что этот небесный напиток был всего лишь обыкновенным чаем, в котором плавали несколько листьев мяты. Он пил, пил…

Откуда звучит музыка? Удивительный танец доносился до его ушей, и он видел женщин, ноги которых взлетали над их головами. И пахло розами, множеством желтых роз. Вахмистр лежал на влажном мху, вокруг него раскинулся сад – и сад благоухал землей и грозовым дождем. Еще одна трубка оказалась в его руке; теперь звезды вращались перед его глазами и описывали огромные круги… А музыка? Что это была за музыка?

Она звучала так, как будто перед Небесным Властелином играли Бернский марш…

Позже Штудер очень часто должен был рассказывать, например, нотариусу Мюнху при игре в бильярд, ощущения от опьянения гашишем, но в большинстве случаев прилагательные с трудом приходили ему в голову и он всегда заканчивал одной восторженной фразой, которая находилась у него в распоряжении:

– Неповторимо! – говорил он. – Просто неповторимо, скажу я вам!..

Ахмед, мулат, улыбался. Он расстелил на полу две попоны, взял Штудера на руки – девяносто восемь килограммов вахмистра не были для него помехой – осторожно уложил на теплое ложе и укрыл его. И Бернский следователь спал в бедной комнате, далеко от столицы федерации, в потерянном захолустье, которое нельзя было найти на карте, самым прекрасым сном в своей жизни, самым пестрым, наполненным до краев чудесными звуками и ароматами…

Но он должен был заплатить за этот подарок похмельем, которое он испытал на следующий день во время обратной поездки верхом в Боуг-Тоб, и он был несказанно благодарен своему мулу Фриделю за понимание. Мул ставил его крохотные копытца с необыкновенной осторожностью на замерзшую землю, так, как будто он знал об ужасной мигрени, мучившей его всадника… Именно так нужно было заплатить за волшебный сон, где ангелы играли: «Трам, трам, трам дериди…»

Обычно очень много говорят о пустыне, о ее бесконечности, об ужасе, который исходит из нее… Штудер сильно разочаровался в Колом-Бешар. Да, много желтого песка, но на песке росли странные растения: жестянки из-под сардин, тунца и солонины, которые с их зубчатыми крышками были похожи на невероятные кактусы. Горизонт был пасмурным; ядовито-зеленые финиковые пальмы напоминали плохо раскрашенные почтовые открытки – и кроме того, было холодно, нестерпимо холодно. Штудер чувствовал себя обманутым…

Его комната в гостинице, естественно, была неотапливаемой, ему поставили открытую жаровню, что нарушало все правила безопасности. Поскольку раскаленные угли, как известно, выделяют окись углерода, а это ядовитый газ.

К счастью, комендант гарнизона Колом-Бешар подписал господину инспектору Фуше разрешение на продолжение пути уже на следующий день. Вернее сказать, на следующую ночь. Пять грузовиков с продовольствием ехали через Боу-Дениб и Гураму в Мидельт. Вахмистр также спросил коменданта, такого же толстого, как и комендант Боротра в Геривилле, не проезжал ли здесь некий капрал Коллани.

– Вы подумайте, инспектор, – сказал офицер, – капрал действительно здесь отметился. У него хватило на это смелости. Если принять во внимание, что он уехал из армии на три месяца, без отпуска, то это был мой долг запереть дезертира. Но человек был так болен, он так настойчиво просил меня, чтобы я позволил ему двигаться дальше в Гураму, что я, наконец, согласился.

– Он был в форме?

– Да. Но после его отъезда мне рассказал араб, что он переоделся в форму только у него. Я хотел взглянуть на его штатский костюм, но он был уже давно перепродан…