Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 28)

При таком холоде смеяться было трудно, от этого болели губы, которые и без того уже растрескались. По старой привычке Штудер поднес руку к тому месту, где обычно находил мягкие волосы своих усов… Но теперь это место было голым…

– Оооооох! – крикнул Штудер и мул встал. Вахмистр слез на землю – был полдень, и он решил что-нибудь съесть. Поэтому он сел на камень на обочине дороги и, жуя жесткую баранину, осмотрелся.

Равнины, равнины, равнины, а за ними где-то вдали горы, белые снежные горы… Но они совсем не напоминали Швейцарию. Там у подножия снежных гор были отели с центральным отоплением и теплой водой, были там даже домики для лыжников, отапливаемые домики для лыжников! Здесь же ничего этого не было. Везде и всюду ни здания, ни деревца… За равнинами ядовито блестели соляные озера как химикалии в стеклянных чашах.

Пары братьев и сестер… На небе мерцали звезды, тоже образуя пары. А Мари была кометой. Нет, не так! Мари не была кометой. Кометы – это бродяги в звездном мире. А Мари не была бродягой, не была цыганкой… Конечно, он была замужем за Коллером, брокером, который обанкротился на торговле акциями африканских месторождений…

– Пошли дальше, Фриду! – Штудер обратился к мулу; он решил назвать его Фриделем, Фриду, как говорили дома. – Пошли дальше!

Но мул не хотел идти дальше, он продолжал есть придорожный ковыль и время от времени дергал поводья, петлей прикрепленные к запястью Штудера. Тогда вахмистр вынул несколько кусков сахара из кармана.

– Вот возьми! – сказал он. Мул приблизился, вытянул шею, подул на руки Штудера своим теплым дыханием, взял с большой осторожностью сахар мягкими губами и стал благоговейно жевать, закатив глаза и издавая при этом звук, который в самом прямом смысле пробирал вахмистра от ног до мозга костей… Этот звук был похож на смесь ослиного крика и лошадиного ржания – но бедное животное не умело издавать, ни того ни другого… Оно пело, как могло… Штудер встал… Все его члены болели, он тосковал по своему офису, в котором пахло потом и пылью, в котором пар потрескивал в трубе, в котором было тепло, тепло…

– Пошли дальше, Фриду, – снова начал Штудер. – Мари… Ну… Нет, не ешь эту траву, это нездорово, я дам тебе кусочек хлеба! Ну же! Знаешь про Мари?.. Если, все же, если… все же Мари скажет:” Спасибо, кузен Якоб!» – И тогда все станет хорошо… – да, и тебе будет хорошо, Фриду! Теперь ешь…

Выкурить eще одну трубку, натянуть берет на уши, потом сесть верхом. Сзади к седлу пристегнут скатанный спальный мешок. Там лежали пижама, две рубашки, две пары носков, туалетные принадлежности… В свои пятьдесят девять лет он, наконец, уподобился легионерам…

Слава Богу, пурга началась только тогда, когда Геривилль был уже виден. Мул знал свое дело, так как галоп, на который он перешел, был так мягок как езда на американских горках. Мул остановился перед зданием, очевидно, бывшим отелем Геривилля; когда Штудер слез с мула, он был похож на заснеженного Деда Мороза, который по недоразумению побрился. И он зверски устал. За ужином он почти заснул и лишь наполовину проснулся после того как выпил бокал вина. Но тут начало шуметь в ушах. Хозяин отеля, по-видимому, привык к таким гостям; он отвел отяжелевшего вахмистра в комнату на верхнем этаже, снял с него мокрое пальто и укрыл его… Следующим утром, когда Штудер проснулся, он подумал, что хозяин поступил очень человечно. Клопы смогли искусать только руки и немного лоб…

ГЛАВА 12. Ясновидящий капрал материализуется

Это, однако, было странно, но факт: все высшие офицеры Иностранного Легиона отличались завидной упитанностью. У коменданта Боротра, который командовал Вторым батальоном Первого полка и имел четыре золотых канта вокруг его кепи, общим с теннисным чемпионом было только имя. Он был добродушным толстяком с жидкими белокурыми волосками на верхней губе.

– Коллани? – спросил он, – Вы ищете Коллани? Как это вышло, что полицейский из Лиона интересуется моим капралом? Моим капралом-ясновидцем?

Штудер сделал таинственное лицо и указал на поддельную подпись военного министра. Боротра покраснел. Подпись обладала магическим свойством…

– Идите к нашему врачу, – сказал толстый комендант, – доктор Кантакуцене все Вам расскажет. А потом, я надеюсь, Вы доставите нам удовольствие и отобедаете с нами в нашей офицерской столовой. Мы, естественно… – он закашлялся – … в общем, мы готовы сделать все, что в наших силах, чтобы услужить… – более длинное откашливание – …господину военному министру, но мы надеемся, что Вы доложите Его Превосходительству в Вашем отчете… – он снова надолго закашлялся.

– Я постараюсь ничего не упустить, – ответил Штудер сухо и почувствовал себя как маршал великого императора, который обещает крест Ордена Почетного Легиона префекту. Ведь был же Йозеф Фуше Герцогом Отранто? Штудер тоже мог действовать по-герцогски. Иногда демократичность – это лучшее проявление аристократизма.

Доктор Кантакуцене выглядел как пройдоха редактор-фельетонист, которому трудно было скрыть его арийское происхождение. Он носил пенсне с толстыми стеклами. Это пенсне постоянно сползалo с переносицы и он как жонглер на лету подхватывал eгo то пальцем, то тыльной стороной ладони, в один момент – даже носком сапога.

– Истерик, – сказал доктор Кантакуцене, с самого начала подчеркнувший, что он был греческого происхождения. – У Вашего Коллани был типичный случай мужской истерии. Что, однако, не исключает, что он все же мог обладать некоторыми оккультными способностями. Эксперименты, которые я с ним проводил, позволяют объяснить почти все естественными причинами, но тем не менее… – доктор вовремя приподнял левое колено, чтобы поймать падающее пенсне, – … у этого человека было сложное тяжелое прошлое, и в этом прошлом, по-видимому, был какой-то случай, который Коллани глубоко скрывал. Со мной он никогда не говорил на эту тему. Но он какое-то время был близок с неким священником. Я, со своей стороны, не стал вмешиваться в тайны исповеди… – Пенсне упало на ковер.

– Он курил киф, – продолжал врач, – и это было очень плохо для него, потому что он не обладал крепким здоровьем. Вы знаете, что такое киф? Гашиш. Каннабис индика… Коллани был похищен иностранцем, по крайней мере, многое говорит в пользу этого. Я, со своей стороны, полагаю, что он просто совершил маленькую увеселительную прогулку и где-нибудь сильно накурился. А его исчезновение можно объяснить кратковременной потерей памяти…

Нет, его исчезновение нельзя так объяснить, радостно объявил комендант Боротра во время обеда в офицерской столовой. Коллани добровольно явился в кавалерийскую роту третьего полка в Гураме. Сегодня утром он получил рапорт начальника тамошнего гарнизона, капитана Лартигa. Коллани утверждает, что он не знает, что с ним произошло в последние месяцы и Лартиг ему поверил. Он распорядился, чтобы врач обследовал капрала-ясновидца – и тогда его можно будет уволить. Но мужчина и без этого имеет право на пенсию.

– У Вас есть фотография Коллани?

– Думаю, что нет, инспектор Фуше, – сказал Боротра, – но мы можем Вам подробно его описать. Не так ли, господа?

Три капитана, два лейтенанта и шесть младших лейтенантов хором ответили:

– Да, господин комендант!

И потом все напоминало игру, в которой каждый партнер должен сказать одно слово – один за другим.

– Маленький. – Худой. – Объем грудной клетки 65. – Седые волосы. – Гладко выбрит. – Оттопыренные уши. – Низкие. – Край отсутствует. – Тонкие ноги. – Кожа оливкового цвета. – Глаза синие.

– Спасибо, – сказал Штудер. – Этого достаточно. Если я правильно понял, то уши оттопырены, низкие, без края?.. Да?.. Еще раз спасибо. А какого роста был Коллани?

Маленький лейтенант поднял руку, как в школе.

– Да, лейтенант?

– Метр шестьдесят один…

Зимой в Геривилле, по-видимому, делать особенно было нечего. Офицеры оставались в столовой до пол-четвертого. Они не дали Штудеру уйти. Его чествовали как иностранного гостя, за что необходимо было выпить. Штудер благодарил Бога, что никто из офицеров не был в Лионе. В конце концов, бернскому вахмистру, незаконно присвоившему имя французского министра полиции Первой Империи, удалось вырваться из плена…

Штудер попрощался и вышел. Он хотел найти мулата Ахмеда, у которого ясновидящий капрал, по рассказам врача, каждый вечер курил киф.

Ахмед, мулат, оказался великаном, которого можно было без боязни показывать на ярмарке за деньги. Цвет его кожи напоминал приготовленный со всей тщательностью фирменный швейцарский шоколад…

Он курил траву из трубки, красная головка которой была размером только с наперсток, и дым от нее напоминал запах астматических сигарет. Мулат принял Штудера сидя; словно восточный король он восседал на ковре с перекрещенными ногами. Комната, пустая и бедная, была ярко освещена ацетиленовой лампой.

Никакого недоверия к постороннему посетителю… Только тихая сдержанная радость…

Капрал Коллани? Хороший друг. Очень тихий, очень молчаливый. Ни с кем не дружил, поэтому он всегда приходил вечером к нему, Ахмеду. Выкуривал две трубки кифа.

– Нет, инспектор, от этого количества еще не пьянеют, как Вы думаете! – Ахмед говорил на хорошем француском языке, и Штудеру хотелось спросить, где он получил образование. – После двух трубок хорошо спят, – пояснил Ахмед. – А капрал страдал от бессонницы. Он часто вздыхал – не так, как человек, которого что-то угнетает, но как человек, который потерял ценную жемчужину и ищет ее повсюду… Этим летом он был особенно плох. Однажды он плакал, да, плакал как маленький ребенок, у которого украли его самый дорогой стеклянный шар…