Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 26)

– … до… до… письма до востребования… конечно, господин инспектор!

Пять писем. «Незабудке 28», «Мимозе 914», «Одинокой Фиалке на весеннем ветру», «Рудольфу Валентино 69» и, наконец, «Порт-Вендрес 30—7». Почерк!

– Мне нужно это письмо! – хотя Штудер пытался придать своему голосу твердость, он все же дрожал, но маленькая фрейлейн этого не заметила. – Вам нужна расписка?

– Рас… рас… писка? Если Вы будете так добры… Расписку, что я… по… по… жалуйста… го… господин инспектор!

Ветер дул с моря. Он был влажным с легким запахом фукусов и рыбы. Штудер глубоко вздохнул. Потом он вскрыл конверт.

«Дорогой кузен Якоб!

Я знаю, что ты получишь это письмо, потому что ты очень умен. Он зол, что нападение не удалось, но я могу теперь посмеяться. Паника прошла – ведь когда я тебе звонила, я на мгновение потеряла голову. Теперь я ее снова нашла, это было не трудно, так как она – эта голова – достаточно большая. Я очень рада, что ты отправился в это длинное путешествие, потому что одна я не смогу со всем этим справиться. И oтец Маттиас не может мне помочь… Почему? Ты это скоро узнаешь! Ты непременно должен поехать в Геривилль, и когда я говорю «поехать», то это фигуральное выражение, так как туда очень трудно найти транспорт. Ну a я буду тебя ждать в Гураме. Там ты мне будешь очень нужен. Будь там! Но не раньше двадцать пятого января. И не волнуйся, если ты там меня не встретишь. Я появлюсь тогда, когда это будет необходимо. А пока ты можешь общаться там с начальником гарнизона. Его зовут Лартиг. Он уроженец Юрской области. Вероятно, вы найдете и третьего для игры в «Цугер», но не делай ставки больше, чем десять французских сантимов на пункт. До сих пор у тебя было хорошее чутье, не теряй этого полезного качества и прими сердечный привет он своей приемной племянницы.

Мари».

– Что за девчонка! – пробормотал Штудер и тут же испуганно оглянулся. Нет! Никто не мог услышать это восклицание. Набережная, слава Богу, была пуста. Он еще раз прочитал письмо и осторожно положил его в свой нагрудный карман. Температурная кривая была для него хорошим соседом. Но его удовлетворение и радость он полученного письма были тут же омрачены порывом ветра, который сдул котелок с головы и сбросил его в бухту. Проклятия не помогли заполучить котелок обратно. Кончилось тем, что Штудер купил себе берет; выйдя из магазина, вахмистр еще раз внимательно осмотрел себя в зеркале витрины: он выглядел действительно очень не по-швейцарски с его гладким худым лицом, с массивным телом, втиснутым в темное пальто с отрезной талией; а берет придавал его внешности что-то авантюрное. Вахмистр Штудер остался доволен своим видом, он был доволен тем, что так хорошо влез в чужую кожу… Но он не знал, что это светлое радостное чувство, которое он сейчас испытывал, покинет его на долгое время. А именно на три недели. Но эти три недели растянутся так, что покажутся ему несколькими годами.

От Порт-Вендрес в Оран два раза в неделю следовал корабль. Очередной рейс отправлялся на следующий день, и Штудер был рад этому, так как миниатюрная гавань действовала ему на нервы – особенно тухлый запах кожевенных лавочек и испанских орехов. Море было грязным, с волнами, похожими на толстых старых женщин, которые прикрыли не очень чистым платком жирные седые волосы на своей голове – и теперь этот платок сдувает ветром, в то время как женщины с трудом передвигаются вперед… Море вызвало чувство разочарования, и это чувство разочарования не прошло также и на корабле. В Заливе Львa как всегда штормило, к шторму добавились еще град и снег. Штудер не страдал морской болезнью. Но все же он бы недоволен: как французский полицейский инспектор он не мог курить Бриссаго, французы не знают этого гениального изобретения, они курят сигареты, в крайнем случае, трубку. Штудер купил себе трубку. На корабле он постарался научиться ею пользоваться, так чтобы она не затухала. Поначалу это было тяжело. Но потом это ему вдруг стало нравиться до такой степени, что когда он украдкой зажег в своей каюте одну из его последних Бриссаго, он выбросил еe в иллюминатор, потому что ему показалось, что запретный плод вдруг приобрел вкус клея.

В Оране ему было нечего делать. Поэтому он отправился дальше в Бель-Аббес. И там он столкнулся с чужим миром так близко, что его голова пошла кругом.

Поезд прибыл на маленький вокзал. Дюжина солдат в желто-зеленых шинелях, перетянутых в талии белыми с сероватым оттенком фланелевыми повязками, стояла на платформе, и штыки их винтовок черновато поблескивали. Из вагона, ближайшего к локомотиву, выбежала толпа невооруженных мужчин в форме, они выстроились в четыре ряда; после этого они были окружены вооруженными штыками солдатами и все вместе рысью отправились прочь. Штудер последовал за ними. Длинная улица шла между полями, на которых торчали искалеченные деревянистые стебли. Это были виноградные лозы, но здесь их подвешивали не так, как в Вааде. На небе светила невероятно белая луна, которая безуспешно пыталась пробиться через облака, наплывающие снова и снова на ее плоское лицо.

Городские ворота, построенные из красных кирпичей… Широкая улица… Железная решетчатая ограда… Вход перед оградой охранял часовой, также одетый в желто-зеленую шинель… А за оградой – казарменный двор, окруженный безликими зданиями; они напоминали своим видом дома Парижских предместий, которые Штудер видел из окна поезда.

Штудер подошел к часовому и сказал, что хочет поговорить с полковником. Часовой выслушал желание Штудера и кивком головы указал назад. Штудер этим не удовлетворился. Он резко спросил, кому он должен доложить о своем прибытии.

– Начальнику почты, – ответил часовой и снял с плеча винтовку. Штудер испуганно отскочил на шаг. Но часовой перехватил винтовку левой рукой и вытянул руку вперед – и только теперь вахмистр понял, что он просто показывал винтовку. Мимо проходил офицер, прогуливающийся с женой. Он небрежно ответил на приветствие часового.

– Кому? – переспросил Штудер, после того как винтовка снова перекочевала на плечо желто-зеленого.

– Вы должны зарегистрироваться у начальника почты! – повторил легионер. Слова были тяжелыми, как кремни. Но акцент? Его тон? Невероятно!.. Речь желто-зеленого имела бернский акцент! Штудер взглянул на солдата. «Стою я темной ночью!» – промелькнуло у него в голове. Знакомые звуки сделали все происходящее еще более нереальным. Дул холодный ветер, который имел вкус земли и песка…

Начальник почты был русским. Сержант и очень хорошо воспитан. Он старался не слишком явно показывать свою антипатию к полиции. Но его глаза были более красноречивы… «Попадись мне только в темном переулке!» – казалось, говорили они. Следователи не были популярны в легионе.

Полковник Боулет-Дукарро был у себя на квартире. Поэтому господину Фуше посоветовали, чтобы он лучше пришел завтра утром…

Штудер со вздохом удалился. Еще один день! Но у него было время, достаточно времени. Ведь в Гураме ему надо быть только двадцать пятого января! А сегодня было одиннадцатое. Вахмистр поужинал в светло-освещенном ресторане не хуже, чем в Париже. Он пил приятное белое вино, которое, однако, было очень коварным. В какой-то момент он вдруг почувствовал, как под столом рука обхватила его лодыжки; вахмистр как раз подносил ко рту вилку и испугался так, что уколол себе губы… Неужели его разоблачили? Хотят арестовать? С опаской он поднял скатерть. Крохотный мальчик-араб широко улыбнулся ему, обнажив ряд белоснежных зубов, – чистильщик сапог!

Полковника Боулет-Дукарро можно было бы лучше всего сравнить с эдемским сыром, который лежит на огромном синем матерчатом шаре. Эдемский сыр был головой, матерчатый шар корпусом без ног, которые скрывал стол.

– Работали в Страссбурге? – пропыхтел он. – Деспинe? Да, да, я знаю, я знаю. Сначала получил жаловaнье, а потом дезертировал. Когда? Подождите. Сегодня у нас суббота, не так ли? В четверг выплатили жалованье. Двести пятьдесят франков. Вечером Ваш Деспинe исчез. Мы не нашли его до сих пор. Ищите его сами. Во всяком случае, на корабль в Оран он не садился. Вероятно, мой секретарь знает самые последние новости… Фанагасс! – крикнул он фальцетом.

Фанагасс оказался сержантом с кривыми ногами, как у директора отеля «У дикаря».

– Идите с инспектором Фуше; он направлен к нам военным министром и ищет Деспине… Вы мне говорили, что Деспине дезертировал?

– Дезертировал! Слушаюсь, господин полковник!

– Отвыкните раз и навсегда от этого глупого «Слушаюсь!». «Слушаюсь!» не имеет никакого отношения к дезертировавшему Деспине! Если я спросил, дезертировал ли Деспине, Вы должны ответить: «Да…» «Слушаюсь!» – что за глупость! – сердито запыхтел полковник.

– Ну, идите! Оба идите! Мне надо работать! Если я буду четверть часа терять из-за каждого дезертира, чем это кончится? Я занятый человек, инспектор, Вы сообщите это господину военному министру, если Вы его снова увидите… Но, скорее всего, Вы его, господина военного министра, больше не увидите! – Штудер похолодел. Неужели полковник его разгадал? Но, нет! Он только пошутил, чтобы сменить тему, этот толстый Боулет-Декарро, шар на ножках, закончив словами, – Франция так часто меняет своих министров, как я лезвия моей бритвы. До свидания!