Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 16)
ГЛАВА 8. Штудер начинает расследование
– Совершенно верно, – сказал доктор Малапелле из судебно-медицинской экспертизы. – Барбитуровая кислота… Никакого сомнения! Массивная доза Сомнифена. Да-да, я полагаю, хотя с точностью это установить нельзя. Мне показалось, что содержимое желудка сильно пахло анисом. И поскольку я не знаю другого снотворного средства с барбитуровой кислотой с анисовым запахом – кроме как Сомнифен – то на этом можно закончить. Впрочем, женщина все равно долго бы не прожила. Тяжелый эндокардит – или, чтобы Вам было понятнее, инспектор, у старой дамы было слабое сердце. Небольшое волнение – и все… Проглотила ли она это добровольно?.. Вероятно, вероятно… Самоубийство действительно не исключено. А Вы считаете, что это убийство? Фантазер! Ну, если Вас это больше устраивает!
Тут Штудер рассказал о веревке, о волокнах на краях замочной скважины.
– Фантасмогония! – сердито возразил доктор Малапелле. – У Вас очень богатое воображение, и это воображение уносит Вас далеко в сторону. Вернитесь на землю!
Тогда Штудер вынул из кармана температурную кривую – завещание он отдал комиссару – и показал его доктору. Тот наморщил лоб и сказал:
– Что это? Либо ошибочный диагноз, либо… Это не кривая тропической малярии! А также не малярия тертиана… Это значит, дорогой инспектор! – либо сестра плохо измеряла, или… Вместо того, чтобы указывать десятые доли градуса, она всюду указывает только четверть, полoвину или целый градус. Смотрите сами: 36,75—39,5—38,0. Нужно понимать, что температурная кривая получена в колониальной больнице, в которой, между прочим, работали французские врачи… Везде… странно… невероятно… Это не так уж трудно отметить десятые доли градуса…
В уголках рта вахмистра Штудера появилась едва заметная улыбка.
– Спасибо, доктор, – сказал он, – огромное спасибо… Могу я взглянуть на тело Софи Хорнусс?
Покрытое морщинами лицо – оно внушало ужас. Оно было распухшим… и рядом с левой ноздрей не было бородавки…
В отеле «У дикаря» Штудер спросил швейцара, может ли он поговорить с отцом Маттиасом. Его Преосвященство еще не вернулся домой, был ответ. Слыша это, можно было еще раз убедиться в том, как хорошо воспитаны были швейцары в гостиницах. Конечно! Священника называли «Высокопреосвященство». А Хеди говорила: «Господин монах!»
– Нельзя ли осмотреть его комнату? – спросил Штудер и показал свое удостоверение. Оно оказалось ненужным, так как его здесь знали. Главный клерк на рецепции, который скучал от безделья, не имел ничего против того, чтобы Штудер осмотрел комнату священника.
Первый этаж, второй, этаж, третий этаж… Все же лифт – это очень удобно. Не надо подниматься по лестницам, не надо задыхаться без нужды.
Номер 63. Лифтер вышел вместе с ним и стал ждать, но Штудеру очень хотелось остаться одному. Двухфранковая монета сотворила чудо и лифтер исчез.
На стеклянной полке над белой фарфоровой раковиной в стакане для воды стояла одинокая зубная щетка. Рядом с ней лежал кусок дешевого мыла. Полотенце уже было использовано.
А на стуле лежал довольно большой чемодан из коричневой искусственной кожи. Когда Штудер его открыл, он обнаружил тщательно сложенные: синий плащ, обычный серый готовый костюм, использованную белую рубашку с мягким воротником, дешевый галстук и пару черных полуботинок…
На кровати была разложена синяя пижама, какую можно было купить в комиссионке ЕПА [6] за пять франков.
Штудер направился к выходу, тихонько насвистывая бернский марш. Уже у двери он еще раз оглянулся и тут что-то бросилось ему в глаза. Какой-то предмет коричневого цвета высовывался из щели между спинкой и сиденьем кресла. Вахмистр приблизился. Предмет глубоко застрял в щели. Штудер с усилием вытащил его.
Флакончик. Сомнифен. Пустой. Вахмистр опустил его в карман своего плаща…
– Когда прибыл священник?
Клерк не мог на это ответить. Вероятно, ночью, предположил он. Его коллега мог бы помочь, но он сейчас спит. Нельзя ли зайти попозже?
Штудер кивнул и вышел из отеля, сопровождаемый главным клерком, который именем Бога просил ничего не разглашать, если отель замешан в какую-нибудь криминальную историю. Он будет очень признателен, говорил клерк, от которого резко пахло бриллиантином, ведь господин вахмистр должен понимать, как такая история может повредить отелю…
Штудер прервал этот словесный поток, вернулся в отель и потребовал показать регистрационную книгу.
«Коллер Макс Вильгельм, род. 13 марта 1876. Миссионер».
Миссионер… Штудер стоял, уперев кулаки в бока под плащем, смотрел на имя, которое он уже видел сегодня утром в паспорте, и размышлял.
У отца Маттиаса, он же Коллер Макс Вильгельм, был брат, Клеман Алоиз Виктор, который был геологом и доносчиком – и тоже был швейцарцем – и который умер от злокачественной тропической малярии в Фезе и был похоронен в братской могиле. Теперь этот Клеман, по словам его брата, явился как привидение. Он говорил устами капрала-ясновидца, он угрожал три месяца тому назад, что убьет обеих своих жен – и он это сделал. Эти убийства можно назвать свистящими. Газ со свистом выходил из газовых горелок и входной газовый кран был наполовину открыт, образуя угол сорок пять градусов…
Старая женщина в Базеле, старая женщина в Берне… Софи стала богатой, почему у «разведенки» геолога было больше денег, чем у законной жены? Почему законная жена с ее дочерью должна была терпеть нужду в однокомнатной квартире с крохотной кухней, которая не была, собственно, кухней, а только проходным коридором, в то время как «разведенка» жила в хороших условиях – двухкомнатная квартира, вычурная мебель, газовая плита с грилем и духовкой?..
В Базеле была только двухкомфорочная плитка и над ней висела перекошенная полка со старыми жестяными банками, на которых остались облупившиеся надписи «Соль», «Кофе», «Мука». Добрым людям сложно жить на свете. Их всегда обманывают. В то время как другие – с тонкими ртами, с насмешливыми глазами – добиваются, чего хотят.
Жозефа, конечно, никогда не пилила своего мужа. А Софи? Почему она дала развод уже через год? Знание – это не только власть, как утверждает народная мудрость, знание также приносит деньги. Знание – это основа для хитросплетенного вымогательства. Может ли это быть причиной…
Каждое действие должно быть обосновано – и если причину нельзя найти в очевидном, то нужно искать скрытые подсознательные мотивы. Вахмистр Бернской криминальной полиции это понял давно, когда он должен был расследовать случай в сумасшедшем доме. Психиатр тогда очень подробно растолковал ему различие между сознательными и бессознательными поступками.
Клерк отеля «У дикаря» с удивлением смотрел на молчавшего следователя, который уставился в регистрационную книгу…
«Коллер, Макс Вильгельм, род. 13 марта 1876 года во Фрайбурге. Миссионер. Из Парижа в Париж…»
Родился 13 марта 1876 года, значит ему 56 лет, – он выглядел старше, этот отец Маттиас с маленькой острой бородкой. Тринадцатого марта. Тринадцатое число несчастливое. В восемнадцать лет он вступил в орден Белых Отцов, который был основан кардиналом Лафигери, чтобы обращать мусульман в христианство. Безнадежное дело, как говорил сам священник. В 1917 году священнику был 41 год. И он уроженец Фрайбурга…
Фрайбург… Во Фрайбурге также жила Ульрике Нойманн. Ульрике Нойманн, у которой была любовная связь с неизвестным в Берне и которая умерла тогда он отравления КCN, цианистым калием. И встречалась она с ее возлюбленным в отеле «У дикаря»…
Клерк с безупречным пробором, сильно напомаженным бриллиантином, вздрогнул, когда молчавший комиссар внезапно открыл рот и немного хрипло потребовал:
– Позовите ко мне директора!
– Я не знаю, если господин директор в данный момент…
– Позовите ко мне директора! – повторил Штудер тоном, не терпящим возражений.
– Я узнаю, если это возможно…
– Я жду директора через три минуты. Проводите меня в его кабинет!
Вахмистр Штудер говорил на официальном немецком. Kлерк исчез. А Штудер спокойными шагами направился к двери, в верхней части которой на молочном стекле стояли черные буквы: «Кабинет директора».
Через две минуты и тридцать секунд перед ним стоял кривоногий человечек с выступающим животом, который нервно потирал свои руки.
– Я хотел бы, – сказал Штудер, отвечая на дружелюбное приветствие рассеянным кивком головы, – посмотреть регистрационные книги за 1902 и 1903 год.
– Я не знаю, – проговорил пузатый человечек, – если это возможно. Я принял отель только в 1920 году и это будет…
Он не успел договорить.
– Если интересующие меня книги не будут лежать через четверть часа здесь на столе, – сказал Штудер и стукнул рукой по красной плюшевой обивке, покрывающей стол в кабинете директора, – то я позвоню в городскую полицию. Шесть следователей тогда займутся поиском – и я Вам ручаюсь, что мои люди найдут книги. Только после этого маленького скандала будет невозможно скрыть от Ваших постояльцев, что у Вас производится полицейское расследование. Насколько, – продолжал Штудер, – насколько это будет служить Вам на пользу или будет во вред, это я предоставлю оценить Вам. Вероятно, это будет отличной рекламой для Вашего отеля…
Он замолчал.
Кривоногий человечек запричитал, желая вызвать сочувствие. Штудер положил свои толстые серебряные часы на стол. Через некоторое время он сказал: