Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 15)

Это был господин Розенцвайг, кто принес решение. Он вошел в бюро и отшатнулся:

– Откройте окна, уже весна! – пропел он и закашлялся. Но поскольку никто из четырех мужчин не тронулся с места, то он должен был сделать собственноручно то, о чем мелодично попросил. И поток насыщенного пылью городского воздуха освежил атмосферу.

Но уже через минуту комиссар Гислер, чувствительные ноги которого не выносили холода, потребовал восстановить «status quo» и маленький Райнхард прикрыл створки.

– Я попробовал, – сказал господин Розенцвайг на своем официальном швейцарском немецком, – позвонить Вам домой, вахмистр, но там мне сообщили, что Вы уже ушли и, вероятно, находитесь в городской полиции. Я принес Вам нечто странное, очень – очень – странное.

Мурманн хрюкнул и заметил, что это будет непременно что-то особенное. Но господин старый адвокат Розенцвайг проигнорировал следователя Мурманна. Он вытащил два листа бумаги из своего кармана и положил их на колени Штудеру.

– Что Вы на это скажете? – спросил он, и поскольку свободных сидячих мест больше не было, он прислонился к стене. Штудер взял оба листа – плотный и тонкий – и стал их рассматривать. Более плотный был температурной кривой. Другой был полностью исписан и подписан внизу. В верхнем углу была наклеена почтовая марка. Вахмистр Штудер пробежал глазами документ. Потом поднес его ближе к своим глазам, прочитал его во второй раз более внимательно, и это продолжалось довольно долго, пока он не закончил чтение.

Воздух в бюро теперь был чист и прозрачен. За окном слышались гудки проезжающих автомобилей и между ними время от времени мерное цоканье лошадиных копыт на асфальте. Но большей частью господствовала тишина. Комиссар Гислер был занят папкой с документами, маленький Райнхард снова зажег сигарету «Parisienne», а Мурманн усердно набивал свою трубку.

Однако, все трое подняли головы, когда из угла, где сидел Штудер, донесся странный звук, который больше всего был похож на бернское слово «Grochsen» – звуковая смесь вздоха, откашливания и сдавленного ругательства.

– Что случилось? – спросил комиссар Гислер и удивленно посмотрел на вахмистра.

У прислонившегося к стене Розенцвайга блеснули зубы, которые были украшены во многих местах золотыми пломбами. И после того как он погасил свою лучезарную улыбку, он задал вопрос, академический вопрос, однако, на который он, по-видимому, не ожидал ответа:

– Вы не предполагали этого, вахмистр? А? Я считаю, что это сенсация, не так ли? Отпечатки на бумаге полностью совпадают с фотографией моего первого отпечатка пальца, другой копии которого не существует.

Он замолчал. Напряженное внимание полицейских доставляло ему удовольствие, Однако, когда никто из четверых не ответил – они были бернцами и умели скрывать свои чувства под безразличным выражением лица – он продолжил:

– Разумеется, Вы хотите знать, откуда у меня этот документ, вахмистр Штудер. Очень просто. Вы попросили меня, чтобы я проверил, можно ли на бумаге обнаружить возможные отпечатки пальцев. Для этого существуют два метода: пары йода или ультрафиолетовые лучи. Я исследовал документ при помощи моего самого нового аппарата – и что я увидел? Не только два отпечатка пальцев – они похожи, между прочим, на отпечаток пальца, с которого я начал мою коллекцию, – нет, я увидел кое-что иное. Проявился текст! Текст!

Господин Розенцвайг ждал и, очевидно, надеялся на порыв любопытства, по крайней мере, хотя бы у одного из слушателей. Но никто не пошевелился. Мурманн балансировал на краю письменного стола, маленький Райнхард рассматривал зажженный конец своей сигареты, Штудер старательно разжигал его угасшее Бриссаго, а комиссар Гислер усердно делал заметки на полях документа. В голосе адвоката звучало разочарование, когда он продолжил:

– Текст! Где мог быть текст? На одной стороне документа находилась температурная кривая, другая сторона была белой. Я ощупал край рукой… Два документа были склеены. Водяной пар. Сушка. И после этого я смог прочитать завещание…

Все четверо вдруг ожили.

– Завещание? – переспросил Гислер.

– Бессмыслица! – проговорил Мурманн.

– Это могло быть… – начал Райнхард, но он не закончил предложение.

Штудер протянул документ комиссару Гислеру. Голова слева, голова справа – три головы склонились над документом. А городской комиссар читал вполголоса:

«Мое завещание.

Я, нижеподписавшийся, Клеман Алоиз Виктор, геолог, из Фрутигена, Берн, определяю следующее: Я завещаю мое имущество, состоящее из участка земли величиной восемь гектаров, расположенного около деревни Гурамa в южном Марокко, одну половину моей дочери Мари Клеман, родившейся 12 февраля 1909 года в Базеле, а другую половину кантону Берн в свободное распоряжение. При получении завещания кантон Берн обязуется заботиться о том, чтобы половина дохода, который может быть получен из упомянутого земельного участка, переводилась моей вышеупомянутой дочери в свободное распоряжение. Покупка засвидетельствованного земельного участка законна, так как осуществлена согласно как французскому праву, так и согласно действующему в Гураме мусульманскому праву. Я обнаружил месторождение нефти на указанном в представленном документе земельном участке и оцениваю приблизительную стоимость участка примерно через пятнадцать лет в размере от двух до трех миллионов франков. Документы, которые доказывают мои права на засвидетельствованный земельный участок, закопаны в железной кассете в месте, которое легко можно будет обнаружить с помощью приложенного документа. Я дал указание, чтобы засвидетельствованный документ вместе с моим завещанием был выслан через пятнадцать лет после моей смерти моей супруге, фрау Жозефе Клеман-Хорнусс, Базель, Райншанц 12. Если моя жена умрет до этой даты, то предусматривается, что моя дочь станет обладательницей документа.

Фез, 18 июля 1917 года.

Подпись: Алоиз Виктор Клеман».

Городской комиссар Гислер откинулся назад и начал постукивать своим карандашом по своим зубам. Мурманн поднялся и скрестил руки на груди, маленький Райнхард вытащил пачку канареечного цвета из кармана своих брюк и задумчиво постукивал сигаретой по ногтю большого пальца. Тишину в помещении нарушил старый адвокат Розенцвайг, который сухо заметил:

– Я не знаю, известно ли вам, господа… – господа, что как Shell, так и Standard Oil борются за новые нефтяные месторождения как в средневековье дьявол и Господь Бог за несчастные души… Так что, согласно всем разумным расчетам, приобретенные господином Клеманом нефтяные участки, вероятно, стоят втрое или вчетверо больше… Не два миллиона, а шесть или восемь… И именно швейцарских франков… Это могло бы принести кантону Берн от трех до четырех миллионов. А поскольку кантон предусмотрен как исполнитель завещания, то эта сумма повышается еще комиссионным сбором, который может потребовать кантон… Четыре с половиной миллиона… Не дурно? А?

– И завещание законно? – спросил комиссар Гислер.

– Согласно французскому праву так законно, как только возможно. Это олограф. От руки написан завещателем, датирован и подписан. А поскольку с точки зрения международного права это будет касаться Франции, то мы не должны об этом беспокоиться. Я полагаю, кантону не помешали бы деньги?

– Еще как! – сухо ответил Мурманн и зажег свою трубку. А маленький Райнхард заметил, что этим документом они уже обеспечили согласие «старика».

Штудер молчал. Он рассеянно думал о многих вещах. О Мари, которая могла бы стать теперь богатой, о пословице об осле, который пустился в пляс на льду от избытка чувств, – и он сейчас похож на этого осла; он думал также о банковской истории, которая стоила ему мундира. Как это было бы замечательно, если бы он теперь мог взять реванш и передать имущество кантону Берн… Тогда злые языки, наконец-то, умолкли бы и его назначение лейтенантом полиции было бы обеспечено. Но до тех пор еще много утечет воды в Ааре. Задача была не из простых…

Резкий стук в дверь прервал его размышления. Полицейский рекрут докладывал. Он был в квартире Штудера и фрау Штудер сказала ему, что отец Маттиас уже ушел в половине третьего. Приступ лихорадки прошел.

Все это полицейский отрапортовал короткими фразами, стоя навытяжку и прижимая средние пальцы обеих рук к синим лампасам его форменных брюк.

– Ушел! – только и проговорил комиссар Гислер. А Штудер поднялся с места и уже в дверях сказал:

– Гислер, ты договорись со стариком. Я хотел бы поговорить с ним завтра утром. Скажи ему это. Я должен сегодня еще много успеть сделать. А потом, Гислер, распорядись, чтобы полицейский капитан предоставил мне офис и телефон в шесть часов. Мне будет нужен телефон на час. Ты ведь с ним в хороших отношениях.

И после этого дверь захлопнулась. Городской комиссар задумчиво рассматривал свои чувствительные ноги. Он размышлял, размышлял… Это был первый раз, когда вахмистр называл его на «ты», и Гислер обдумывал, должен ли он рассматривать эту фамильярность как лесть или как оскорбление. Он склонился к первому. Тыканье конечно же было знаком признания его дипломатических способностей; то, что герой «Громкого дела» обращался к нему так по-братски, наполнило сердце Гислера гордостью и вытеснило на пять минут другую гордость, гордость за аристократическую чувствительность его ног…