Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 14)

Фрау Штудер вышла с суповой миской.

– Вы не будете против пообедать, господин монах?

Отец Маттиас улыбнулся, и Штудер объяснил своей жене, что это не монах, а священник… Фрау Штудер извинилась, потом села напротив своего мужа и стала есть суп. Когда вахмистр подносил ко рту первую ложку, он услышал доносившееся с кушетки тихое бормотание. Он удивленно поднял глаза… Отец Маттиас сложил руки на одеяле и бормотал молитву на латыни…

«Бенедиктинец…»

И оба пожилых человека за столом были так смущены, что они неловко сложили руки перед своими тарелками.

ГЛАВА 7. Завещание

В два часа пополудни Штудер вошел в комиссариат городской полиции. Он хорошо в нем ориентировался, так как эта контора была под его началом в течение пятнадцати лет, пока его не выгнали отсюда из-за банковской истории. Однако, Штудер сумел сохранить дружеские отношения со своим преемником.

У комиссара Вернера Гислера была голая голова, которая выглядела, как будто ее ежедневно чистили наждачной бумагой. Эта голова сидела на приземистом теле, одетом в костюм из грубой деревенской ткани. Его большие ноги были втиснуты в зашнурованные ботинки, которые для Гислера делались по индивидуальному заказу, потому что у него было плоскостопие… В разговорах он любил сетовать на чувствительность своих ног – неистощимая тема для него, так как эта чувствительность казалась ему признаком его аристократического происхождения. Ну, это было не так уж плохо. Для одних любимой темой был живот, для других пищеварение, для третьих давление, а у городского комиссара это были ноги…

Когда Штудер вошел в бюро, Гислер был занят тем, что перешнуровывал свои ботинки. Это сопровождалось пыхтением и стенаниями, поскольку ему мешал выступающий живот. После приветствия он начал:

– Если бы Вы знали, Штудер, как это тяжело! Утром надеваешь ботинки, торопишься, и не замечаешь, что на языке рубец. Его, видите ли, не растянули – и этот рубец целый день жмет! Сам ботинок делают очень добротно, а как следует разгладить язык забывают. Вот и приходится страдать и терпеть, надеясь, что в течение дня выпадет свободная минута, чтобы выровнять язык… Ну можно ли полноценно выполнять какую-нибудь работу, непрерывно думая о сбившемся языке? И вот когда, наконец, у меня появилась такая минута, тут являетесь Вы! Теперь уж Вам придется немного потерпеть… Вы ведь знаете, у меня такие трудные ступни!

Штудер выразил искреннее соболезнование. Он привык выслушивать жалобы своих измученных близких, коллег, друзей, арестантов. Он считал, что людям нужно было дать высказаться, а после того, как они закончат свои жалобы, можно будет, наконец, приступить к серьезному разговору с ними.

– Я пришел, – начал вахмистр, присаживаясь, на стул, – из-за истории на Герехтигкайтсгассе.

– Герехтигкайтс… гассе… – простонал Гислер с трудом завязывая шнурки на ботинках. Его лысина побагровела и на ней блестели маленькие капельки пота…

– Да, – ответил Штудер терпеливо; нужно уметь быть терпеливым с людьми, особенно если они толсты и им нужно завязать шнурки на ботинках… – Герехтигкайтсгассе 44. Хорнусс Софи… Я сам был в квартире и должен покаяться, что я на свой страх и риск провел расследование…

– Пф-ф… Эх… Пф-ф…, – выдавил комиссар, потом выпрямился, недоверчиво посмотрел на свой ботинок и пошевелил пальцами ног; наконец, он сказал:

– Я полагаю, было бы намного лучше, если бы носки были открытыми.

Но поскольку носки все-таки были закрытыми, Гислер поставил свою плоскую стопу на пол и невинно взглянул своими голубыми маленькими глазами на Штудера.

– Конечно! – сказал он и важно кивнул. – Герехтигкайтсгассе 44, Софи Хорнусс! Так-так… И вахмистр уже побывал в квартире и провел небольшое частное расследование – хахаха – уже провел… Этого у него не отнять. Вахмистр поступил совершенно правильно, и это очень по-товарищески, что он пришел к комиссару Гислеру, чтобы поделиться результатами своего расследования… И что это за результаты?

– То, что касается убийства…

– Да, да, – вздохнул комиссар Гислер, – убийство! Райнхард утверждал что-то похожее… Так-так, и Вы думаете, Штудер, Вы тоже думаете, что это… э… убийство?..

Да, подтвердил Штудер, он тоже так думает.

– Тогда, может быть, позвать Райнхарда? А? Ну да, конечно, надо позвать Райнхарда, и, может быть, также Мурманна. Он тоже присутствовал при обнаружении трупа… Совершенно верно, Мурманна!

И комиссар Гислер снял телефонную трубку, приказал, чтобы капрал Мурманн и ефрейтор Райнхард немедленно явились в городскую полицию, повесил трубку и вытер капли пота со своей лысины.

Военный совет… Как ни странно, никто не смеялся над Штудером. Вероятно, этому помог маленький Райнхaрд, который сразу же обратился к вахмистру. Мурманн попытался сначала все обратить в шутку, думая, что Кёбу, наверное, снова заносит, но тут маленький Райнхард заткнул ему рот… Ему тoже показалось, сказал он, что в деле Хорнусс не все выглядело очевидным. Он, впрочем, отметил эти странности в своем отчете: разложенные карты, мягкое кресло на кухне, скошенный рычаг газометра…

Штудер захотел узнать, как же все-таки полиция это узнала? Ефрейтор Райнхард обстоятельно на своем «паризьенн» диалекте объяснил, что рабочий, который снимал квартиру рядом с Софи Хорнусс, мебелированную мансарду, проходя мимо, почувствовал запах газа и позвонил в полицию. Поэтому они пришли вдвоем в Герехтигкайтсгассе. И пусть Штудер расскажет, что еще он обнаружил. – Здесь Мурманн прервал его, чтобы добавить, как был взволнован вахмистр утром, когда он… Но для быстрого Райнхарда Мурманн говорил слишком медленно и ефрейтор снова заставил его замолчать… Теперь пусть рассказывает вахмистр! – И городской комиссар придерживался того же мнения… Он зажег трубку и уселся за свой письменный стол. Время от времени он бросал озабоченные взгляды на свои ботинки.

И Штудер стал рассказывать. Он говорил о геологе Клемане, который работал у братьев Маннесман в Марокко и потом предал своих работодателей; он говорил о его второй жене, которая умерла в Базеле при сходных обстоятельствах, о сомнифене на дне чашки в мойке, и о невероятном предположении господина Розенцвайга об отпечатке большого пальца… Он рассказал о встрече с отцом Маттиасом, который в действительности имел фамилию Коллер; он не забыл также упомянуть историю о капрале-ясновидце – для того лишь только, чтобы показать, какие нити связывают это дело с заморскими странами; еще раз рассказал о случае в Базеле и о том, что он там умолчал о подозрительных находках; и, наконец, что он должен сообщить Бернскому следователю и базельцам о том, что…

– Что они – слепые курицы! – перебил маленький Райнхард.

– Точно! – подтвердил комиссар.

– Не все ли равно! – проворчал Мурманн.

В одном они были едины: Это – «Громкое дело». Согласились и с другим: нужно непременно подключить к делу «старика» – это был директор полиции кантона. Бернцам нельзя это упустить!.. Хахаха… Это было бы смешно!.. и, вообще, – эти базельцы!..

Комиссара Гислера уже нельзя было удержать. Он позвонил в ближайшую кофейню и заказал четыре бутылки пива.

– Твое здоровье, Штудер!

– Да, Кёбу!

Это был бальзам на душу!

Без зависти все признали, что Штудер – единственный, кто мог бы распутать это дело… У кого было знание языков, связи с французскими органами власти? Кто дружил с комиссаром французской криминальной полиции?

Кёбу Штудер!

«Итак… Что, – размышлял крепыш Мурманн, – было причиной странного убийства в Берне и что нужно сообщить базельцам, которые послали на место происшествия только полицейского санитара вместо опытного следователя? И как убедить „старика“?»

«Потому что – и это было ясно, как божий день, – думал маленький Райнхард, – нити ведут далеко… Нужно бы запросить Базель, позвонить в Париж… Вероятно, очень даже вероятно, будет необходимо поехать в Геривилль, чтобы выяснить роль, которую сыграл некий капрал-ясновидец… В Марокко?»

Также было возможно, что монах, который был Белым Отцом, – тут городской комиссар Гислер немного запутался, – все-таки и есть убийца. Что тогда? Но если бы он оказался невиновным, а Бернская полиция его арестовала – несомненно был бы большой скандал, и тогда ярости «старика» не было бы предела. Тогда дорогие граждане всей Швейцарской Конфедерации, включая Люцерн и Швиц, набросились бы на Бернцев, и это было бы расписано самым ядовитым пером в «Отечестве».

Поэтому был только один выход: Этим делом должен заняться Штудер. Он взял священника к себе, оставил его под присмотром своей жены… Священник был главным действующим лицом; он был, как говорил Гислер, – комиссар когда-то учился в гимназии, – «nervus rerum», нерв события.

И тут же молодому полицейскому, дежурившему в вестибюле, было дано указание переодеться в штатское и охранять квартиру вахмистра на Тунштрассе…

Далее, надо было убедить «старика». Но как?

Воздух в помещении был синим и тяжелым от дыма, но никто из четырех мужчин не подумал о том, чтобы открыть окно. Они смотрели перед собой и думали, думали, как помочь коллеге Штудеру…

То, что было известно, им было достаточно, – но это было достаточно только для этих троих, которых убедил Штудер. Трое мужчин, которые не очень много могли добавить: комиссар городской полиции, следователи капрал и ефрейтор… Трое мужчин, мнение которых высоко ценили в полиции, были не более чем скромные работяги, были достаточно умны, чтобы соответствовать своей профессии… И не более…