Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 13)

– Когда Вы, собственно, приехали в Берн? – спросил Штудер.

Он уже задавал этот вопрос, он задал его снова и, честно говоря, не надеялся, что получит другой ответ… Он оказался прав. Священник ответил:

– Я встретился с моей племянницей ночью. Потом я уехал…

– Поездом?

– Я уже Вам говорил, что я приехал на такси.

– И где Вы вышли? Где Вы оставили багаж?

– В отеле «У дикаря»…

– Где?! – почти прокричал Штудер. Он остановился посреди тротуара.

– «У дикаря…» – проговорил отец Маттиас и в его глазах появилась мучительная растерянность, которая как и раньше могла разрешиться только слезами.

«У дикаря», – повторил Штудер и снова зашагал по тротуару. – «У дикаря!»

– Почему это Вас так удивило, инспектор? – спросил священник испуганно. Его голос был странно хриплым. – Мне этот отель порекомендовали с очень хорошей стороны. У него плохая репутация?

– Кто его Вам порекомендовал?

– Я не знаю… путешественник на корабле. Если бы я знал…

– Вы не знали про этот отель раньше?

– Раньше? Почему раньше? Я больше двадцати лет был в Марокко…

– Двадцать лет? А раньше?

– Раньше я был в доме Ордена. Он находится недалеко от Орана, в Алжире. Я поступил туда в восемнадцать лет…

– Вы никогда не слышали о девушке по имени Ульрике Нойман? А? Которая останавливалась в отеле «У дикаря?»

У Штудера было достаточно времени, чтобы подхватить падающего священника, – мой Бог, каким он был худым! – и вот он стоял, держа в руках тощее тело, и смотрел в лицо, которое приняло зеленоватый цвет, в то время как волосы тощей бородки в полном смысле топорщились вверх…

– Тс-с-с, Тс-с-с, – проговорил Штудер, это был зов который он использовал в детстве подзывая гусей. – Тс-с-с, Тс-с-с, – еще раз повторил он. – Возьми себя в руки! Ты болен? – И добавил извиняющимся голосом, что он вел себя глупо и просит священника простить его, что он не думал…

– Уже лучше, – сказал Белый Отец, и хорошо, что для того, чтобы произнести эти слова, ему не нужны были губы, так как они были окоченевшими и белыми.

Вокруг звучали реплики: «Он болен?..Что случилось?.. бедный старый человек… у него, наверное, малокровие – знаете где он живет?»

Штудер разозлился и послал готовых помочь болтунов ко всем чертям. У него было достаточно сил чтобы справиться со стариком. И вообще, он живет поблизости…

– Давайте пойдем дальше, – сказал отец Маттиас громко и отчетливо… – Извините за случившиеся, инспектор. Если Вы поддержите меня немного, я смогу идти. А у Вас дома я смогу немного согреться. Правда?

В данный момент Штудер сделал бы все для этого человечка. Даже затопил бы печь в жилой комнате – стихию, которая никогда на хотела слушаться… Все-таки, кто бы мог предположить, что имя Ульрике Нойман так потрясет священника – имя, которое вахмистр услышал сегодня утром в первый раз… Может, этот человек стал священником, чтобы искупить убийство девушки… искупить?.. Пожалуй, так могло быть…

Но у большого пальца на фотографии господина Розенцвайга был шрам… а большие пальцы священника были гладкими…

Клеман – Коллер… Коллер – Клеман… Сын от первого брака? Как вахмистр сказал в Базеле? – «Теплые семейные отношения!» – Совершенно верно! Отношения в семье Коллер – или это была семья Клеман – были больше, чем просто теплые! Они были особые, странные, каверзные, неясные…

А норд-ост свистел над мостом. Это не намного улучшилось, когда оба спутника повернули на Тунштрассе. Штудер поддерживал своего спутника. Они шли по Берну не просто рядом, нет, рука об руку! Но у вахмистра не было времени стесняться перед знакомыми, которые могли его увидеть.

Остановившись перед дверью своей квартиры, Штудер принюхался. Пахло поджареным луком! Хеди вернулась!.. Вахмистр установил этот факт с огромным облегчением. Теперь все было хорошо – и, конечно, зеленый монстр горел в жилой комнате!..

Фрау Штудер уже поднялась навстречу, когда вахмистр распахнул дверь. Она не удивилась посетителю, которого втащил ее муж, а терпеливо ждала объяснения. Ее руки лежали, непринужденно сложенные, на ее белом накрахмаленном фартуке. Но когда она увидела, что странный маленький человек, одетый в белую рясу, из-под которой видны были его голые ноги, – крепко держался за вахмистра, чтобы не упасть, она быстро подошла и спросила успокаивающе и по-матерински:

– Он болен? Могу я помочь?

Не дожидаясь подтверждения, она решительно подхватила священника под руки, отвела его в жилую комнату и уложила на кушетку. Затем вдруг появились одеяло, взбитая подушка, грелка, а рядом с кушеткой дымилась чашка с липовым чаем. На полу стояли рядом его сандалии; их ремни были изношенными, подошвы впереди загнулись верх. Фрау Штудер снова сложила руки на фартуке и задумчиво покачала головой:

– Как далеко он, должно быть, странствовал! Смотри, папочка, по нему это видно!

Штудер что-то пробурчал… Он очень не любил, когда жена называла его перед чужими людьми «папочка» – впрочем, она тут же реабилитировалась, когда сказала:

– Знаешь Кёбу, вчера вечером я дважды звонила тебе, а потом еще раз сегодня утром в местное управление. Но тебя нигде не могли найти…

Штудер сказал, что у него было много работы и, наконец, нашел время, чтобы поцеловать жену в лоб. Этот лоб был высокий и гладкий, без морщин, пробор разделял волосы, которые были стянуты в узел на затылке и были коричневые и блестящие как только что выпрыгнувшие из кожуры каштаны. Никто, подумал Штудер, не мог бы сказать, что Хеди бабушка…

Чечия, красный бракованый цветочный горшок, лежала рядом с больным. Фрау Штудер рассеянно подняла ее, надела на указательный палец правой руки, и стала тихонько постукивать ее пальцем левой руки до тех пор, пока чечия не завертелась по кругу. Когда она подняла глаза, она увидела на лице священника нерешительную улыбку. Тут Штудер тоже рассмеялся.

– Видите, инспектор, – сказал отец Маттиас, – это действительно единственная игра, для которой годится такая шапка, и худая леди совсем напрасно стала нервничать… Извините, инспектор, извините за случившееся, мадам, зa приступ лихорадки, который случился со мной на улице… Вероятно, изменение климата – холод… – и маленькое лицо с лихорадочно поблескивающими глазами, казалось, подтверждало эту версию инцидента.

– Температура, – проворчал Штудер, когда его жена вышла из комнаты. – Температура – это хорошая отговорка… Почему упомянутое имя…

– Пожалуйста, инспектор, ничего не спрашивайте пока! – сказал отец Маттиас, и он говорил энeргично, как тот, кто знает, чего он хочет. – Это не по-христиански мучить больного – и я надеюсь, что я пока еще не совсем потерял Ваше доверие. Но Вы, вероятно, думаете, что я перед Вами разыгрываю театр…

– Хм! – буркнул Штудер еще не очень примиряюще и не очень убежденно. Но обращение к его человеческим чувствам не осталось без ответа.

– В Швейцарии… – сказал он тихо, – в Швейцарии еще не действуют методы наших соседних государств. В конце концов… Вы хотите в больницу, господин Кол… э… Отец Маттиас?

– Нет, нет, это пройдет. Подождите, у меня еще должен остаться порошок хинина… Может, я его оставил в отеле? Нет… вот он…

Он вытащил из какого-то другого глубокого кармана круглую жестяную коробку – одну из тех, какие используют обычно для конфет от кашля, насыпал немного коричневого порошка в чай, перемешал и выпил смесь… Внезапно он снова поставил чашку с громким дребезжанием и пристально посмотрел на маленький столик, стоящий у окна. В его глазах был виден страх…

Из кухни донесся голос фрау Штудер:

– … пришло письмо, оно лежит на столике у окна…

Отец Маттиас внимательно следил за каждым движением вахмистра. Штудер взял письмо, посмотрел на него: неизвестный женский почерк. Почтовый штемпель: Транзит. Отправлено на вокзале или брошено прямо в почтовый вагон…

Штудер вскрыл конверт. Лист обычной бумаги.

«Дорогой кузен Якоб! Я посылаю Вам мою находку. Я думаю, это будет Вам интересно. Вы не просмотрели телефонный справочник достаточно тщательно. Как Вы видите, я Вам посылаю конверт от письма, пришедшего из Алжира. Письмо было послано двадцатого июля прошлого года из Геривилля. Двадцатого июля! В день смерти моего отца – хотя температурная кривая свидетельствует о другом. Я уже знаю о смерти моей тети в Берне – Как? Я не могу это Вам сказать. Я боюсь. Поэтому я хочу исчезнуть на некоторое время. Не ищите меня, дорогой кузен Якоб, это бесполезно. Я рассказала Вам все, что могла рассказать. Вы должны разобраться во всем этом, потому что я уверена, что Вы тоже не верите в оба самоубийства. Я знаю, что Вы еще увидите моего дядю Маттиаса; передайте ему от меня привет. Если это Вас может интересовать, он вчера ночью поужинал со мной в вокзальном буфете второго класса и уехал около двенадцати часов на такси в Берн. Я желаю Вам удачи.

Ваша Мари Клеман».

Конверт, который прилагался к письму, был сильно помят. На нем стоял адрес: «Фрау вдове Клеман-Хорнусс; Шпаленберг 12, Базель». На обратной стороне адрес отправителя: «Капрал Коллани, 1-й Иностранный Легион, 2-й батальон, Геривилль, Алжир». И на почтовом штемпеле действительно была дата двадцатое июля…

Когда Штудер поднял глаза, он встретился с испуганными глазами Белого Отца. И также испуганным был голос священника:

– Вам написала моя племянница?

Штудер молча кивнул. Он сидел у окна, в своем любимом положении, уперевшись локтями в бедра, руки сложены. И он думал: «Если это действительно „Громкое дело“, о котором я мечтал в течение долгих лет, то онo необыкновенно запутано… Что там запутано!.. Онo заколдованo! Но мы будем его разгадывать, если нам даже придется поехать в Алжир или в Марокко…» Нужно отметить, что в своем немом монологе Штудер рассуждал как короли или другие высокопоставленные лица… Он всегда вместо «я» думал «мы».