Фридрих Глаузер – Чай трех старых дам. Детективный роман (страница 9)

Итак, О’Кей, мы уже описывали его: рыжий, жесткие волосы, усыпанное веснушками лицо, высокий, очень высокий, поджарый, неожиданно изящное телосложение, нос острый и подвижный, как у кролика, красивые рот и подбородок. Так что О’Кей подошел к комиссару, приобнял его за мягкие плечи своей длинной рукой и потащил в угол, где проникновенно зашептал:

– Послушайте, дорогой комиссар, я знаю, вы не в восторге от моего присутствия. Вероятно, вы думаете, что я один из тех нудных англичан, которые вечно чем-то недовольны. Вы заблуждаетесь: во-первых, я ирландец, во-вторых, не пью не только чай, но и крепкие веселящие напитки, а в третьих… – взгляд на безымянный палец комиссара, – я вижу, вы тоже холостяк. Давайте уладим это дело так: мы здесь немного осмотримся, вы можете обойтись без опроса соседей, я с этим уже покончил, потом вместе поужинаем и все обсудим в тишине и покое. Выбор ресторана оставляю за вами, я еще незнаком со швейцарскими винами, тут вы должны меня просветить. Теперь я буду вести себя совсем незаметно, пока высокое начальство не уберется. Которое все равно ничего не понимает в этом деле, как и все шишки. Разве я не прав?

Комиссар Пьеви был потрясен, настолько, что стоял с открытым ртом в обрамлении светлой бороды, и это выглядело не совсем эстетично. Но затем он похлопал своего нового знакомого по плечам (для этого ему пришлось встать на цыпочки):

– Договорились, – прокаркал он, – вы мне нравитесь.

И вдвоем они дружно начали обход помещений позади аптеки, которые до сих пор не подвергались тщательному обыску.

Но обнаружили, что ничего не обнаружили, так сказать. Пустая гостиная – два старых деревенских кресла, топорно сделанный обеденный стол, невысокий диван, в углу изящный письменный стол, который совершенно не вписывался в окружающую обстановку – казалась холодной, потому что на плиточном полу не было ковра. В остальном комната находилась в исключительном для холостяка без домработницы порядке. В черной железной печи жгли бумагу. Пьеви, постанывая от того, что жировые отложения на теле мешали ему опуститься на колени, тщательно все вычистил. Безрезультатно. Обугленная бумага рассыпалась под опытными руками Пьеви. В письменном столе лежали старые счета. Средний ящик открывался с трудом, создавалось впечатление, что там застрял какой-то предмет. С пыхтеньем и одышкой комиссару удалось, наконец, выдвинуть ящик, и тут что-то с глухим стуком упало на пол. О’Кей наклонился и положил вещь на стол. Это была шелковая лента, шириной в четыре пальца, ярко-желтая и заботливо свернутая. При развертывании на стол выпала монета. Должно быть, она была старинной, эта почерневшая монета, серебряная. Оба склонились еще ниже. На ней был изображен человек, обнаженный, с расправленными крыльями, вырастающими из плеч, и маской на лице. По краю бежали крошечные буквы, похожие на букашек.

– Это греческий, – сказал Пьеви. – Вы знаете греческий, господин ирокез?

Тот кивнул.

– Каулакау, сауласау, – с трудом расшифровал он, поднял глаза и продолжил:

– Гнозис Василида, второй-третий век, Александрия.

– Ого! – Пьеви вытаращил глаза.

– Амулет, – терпеливо объяснил О’Кей, – гнозис Василида уже содержит признаки деградации этого религиозного знания, занятого лишь магией, черной или белой, как пожелаете. Этот человек с расправленными крыльями, должно быть, Абраксэс, враг Создателя, предок нашего Люцифера. Переверните монету. Видите? Пентаграмма с вершиной внизу. Следовательно, черная магия. А лента?

Он поднял ее. Она была обшита с трех сторон, кроме того, на обоих концах по три кнопки. На длинной неосыпающейся кромке – около двенадцати маленьких прорезей, словно крошечные петлицы. О’Кей приложил ленту ко лбу, застегнул кнопки на затылке, теперь она выглядела как широкая золотая повязка на голову.

– Понимаете? – спросил О’Кей.

Пьеви отрицательно покачал головой.

– Часть облачения, скорее всего. Петлицы здесь служат, наверное, для пристегивания ткани, маски, скрывающей лицо, может быть, даже легкой ткани, ниспадающей до земли. И – видите? – он снял ленту, – на другой боковой стороне вы найдете дырочки поменьше, чем внизу, но достаточные, чтобы прикрепить сетку, удерживающую все одеяние. Еще кое-что: направьте на ткань луч света под углом, видите, вот так, ну что?

Показалась тускло мерцающая пентаграмма, магический знак монеты, в переплетениях линий заключающая призрачное тело. Слева и справа от пятиконечной звезды в том же матово мерцающем стиле вытканы изображения насекомых – пчел и шмелей, ос и комаров, хоть и в самых общих чертах, силуэтами, но четко узнаваемых.

Пьеви громко рассмеялся своим жирным голосом.

– Извините, – сказал он, когда отдышался, – не смог удержаться. Когда я представляю себе этого подлеца Эльтестера, помилуй Бог его душу, потому что много людей он погубил, этого старого негодяя в образе первосвященника, мне ужасно смешно. О’Кей промолчал, и они без лишних слов приступили к обыску на кухне.

Но на одном из кухонных табуретов сидел господин прокурор де Морсье и сочинял. Он зажал карандаш зубами и уставился отсутствующим взглядом на верхнюю часть буфета. Пьеви невольно проследил за направлением взгляда, и его охватила необыкновенная жажда деятельности: он схватил табурет, поставил возле буфета и выудил что-то черное, чей краешек выглядывал наверху.

– Шерстяная шаль! – возвестил он, – черная шерстяная шаль! Он понюхал ее, чихнул, передернулся. – Пахнет старухой. Камфарный спирт. Вот. – О’Кей тоже должен был понюхать, и подтвердил заключение комиссара.

– Очень интересно, – раздался голос позади них. Прокурор покинул ниву творчества.

В аптеке продолжали суетиться, яркий луч свет сквозь дырку ослеплял.

– Когда закончите, заходите сюда! – крикнул Пьеви. Фотограф и эксперт появились в дверях.

– Мы мало что нашли, – пожаловался фотограф. – Все отпечатки стерты, только здесь, он поднял бутылку с широким горлышком и шлифованной стеклянной пробкой (с этикеткой: «Folla Hyoscyamii»), можно увидеть четкий отпечаток большого пальца. Потом в больнице мы снимем отпечаток у аптекаря. Может быть, это его. Хотя здесь отпечаток маленького большого пальца, женского, я бы сказал. Ну, Эльтестер тоже некрупный мужчина. Эксперт кивнул (по натуре он был молчалив) и церемонно раскурил короткую сигару. Вытащил из кармана листок и протянул его Пьеви. О’Кей мягко забрал его. Тот казался пергаментом, очень старым, покрытым темными трещинками, с размытыми словами. Выглядел как яростно разорванный документ. Буквы, которые еще можно было разглядеть, складывались в слова, и О’Кей расшифровал их:

Имя…

Рецеп…

Дур…

Атропа белла…

Мандраг…

Асафет…

Смешать под знак…

с маслом миндал…

– Кое-что понимаю. Определенно, речь идет о рецепте из какой-нибудь книги заклинаний. Но человек, написавший это, должен быть аптекарем. Кстати, вам повезло, что одно время я занимался химией, прежде чем ухватился за прибыльную профессию корреспондента. Первое слово понять легко – обращение к какому-то божеству: «Во имя», вероятно, нашего друга с расправленными крыльями, с которым мы познакомились на монете. Называемого Бахамота или Абраксэс, либо как-то иначе. Затем «Рецеп…» – начало рецепта. «Дур…» полностью – «дурман», следующее – «Атропа белла…» – красавка, но древний автор не уточняет, о листьях идет речь или о корнях, то есть все равно. «Мандраг…» вы и сами знаете – корень мандрагоры, растущий под виселицами и похожий на тело человека. Но он содержит тропеин, как и предыдущие два растения. Далее самое изысканное из всего – «Асафет…», асафетида, тухлое мясо, все эти ингредиенты смешать с маслом горького миндаля, и смешивать под знаком какого-то астрологического знака, вероятнее всего, когда старина Юпитер находится в особо влиятельном доме. Между прочим, великий врач Парацельс, вы же слышали о нем, комиссар? – тоже прописывал подобные рецепты. Это ведьмина мазь, комиссар, и то, что рецепт этой колдовской мази хранился прямо в пуританском городе Женеве, есть тонкая ирония судьбы. Потому что, и тут я, возможно, не скажу ничего нового, если напомню, ведьмина мазь одновременно была очень действенным афродизиаком, мазью, пробуждающей любовь, и когда я говорю «любовь», то имею в виду половое влечение.

– Прекратите, О’Кей, имейте сострадание.

На лбу комиссара выступили крупные капли пота. Но прокурор поднялся, казалось, роли поменялись, поскольку теперь господин де Морсье, словно репортер с карандашом наготове и изнывающей от нетерпения записной книжкой, стоял перед О’Кеем и говорил:

– Дорогой господин, ваше выступление было интересным, особенно имена, которые вы назвали, – лекарственных средств, звучащие так благозвучно. Могу ли я попросить дать точные сведения о них, я собираюсь использовать их в сонете, который посвящу вам.

Польщенный О’Кей поклонился.

3

Была уже половина третьего, четырнадцать часов тридцать минут – для любителей современного времяисчисления, когда комиссар и корреспондент наконец-то отправились пообедать. Перед этим они заезжали в больницу: доктор Тевено не принимал, но Владимир Розеншток был в восторге от того, что получил возможность выступить в качестве медицинского светила. «Определенно, – заявил он, – симптомы точно такие же, как у скончавшегося Кроули. Подавление всех секреторных систем, отсутствие пото- и слюноотделения, сухость во рту и носоглотке, затрудненность речи и глотания, паралич ауэрбахового сплетения, багрово-красная горячая и сухая кожа, периодические состояния возбуждения. Испробовали всё: промывание желудка, комбинацию уколов камфары и морфия. Но человек стар, мало надежд на то, что он преодолеет кризис».