Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 94)

– Блетчли, о котором я не должен был даже услышать? Угадал?

– Профессор, не соблаговолите ли объяснить капитану Сент-Флориану?

– Ну разумеется. Капитан, раз уж я открыл некоторые карты, покажу и остальные. Мы достигли изрядных успехов в разгадывании шифров джерри, чем обязаны прогрессу в высшей математике, а именно концепциям, которые позволили сконструировать электронный умный механизм.

– Получивший название «машина Тьюринга», – добавил сэр Колин. – Бэзил, ты удостоился чести услышать об этом от автора идеи. Считай, что с богом беседуешь.

– Продолжайте, пожалуйста, ваше всемогущество, – попросил Бэзил.

От смущения профессор потерял нить разговора, но быстро сосредоточился:

– Умные механизмы работают с очень высокой скоростью. Они перебирают варианты и выявляют закономерности, а потом из массива закономерностей вычленяются возможные комбинации. Не стану утомлять вас подробностями, но, поверьте, это потрясающе! Наш прорыв вызвал к жизни огромный исследовательский комплекс. Нам выделили Блетчли-парк, викторианское поместье километрах в пятидесяти от Лондона; в архитектурном отношении – сущая безвкусица. Заурядная, с мизерным персоналом лаборатория выросла в бюрократическую громадину. Теперь там трудятся восемьсот человек, собранных со всей империи, обладатели весьма специфических способностей и крайне секретных профессий. Соответственно, мы имеем множество управленческих цепочек, отделов, подотделов, подподотделов, коттеджей, пунктов временного размещения, помещений для отдыха, столовых, бань… А еще – сложную общественную жизнь с неизбежными сплетнями, романами, скандалами, изменами и приступами раскаяния… Есть и свой жаргон, и сложившиеся обычаи. Конечно же, все обитатели Блетчли-парка – интеллектуалы высшего разряда, и если они не заняты работой, то вынуждены как-то бороться со скукой. Любимые развлечения – заговоры, интриги, критиканство, передергивание фактов, перевороты и контрперевороты. В такой мутной водице попробуй отличи правых от виноватых.

Выкраденный у финнов шифр не позволяет усомниться в том, что один из обитателей этого громадного человеческого улья посылает отчеты Иосифу Сталину. Агентом может быть кто угодно: оксбриджский гений, ланс-капрал с «энфилдом» из охраны, австралийка-математик, телеграфистка, один из переводчиков на европейские языки, американский координатор, польский консультант – да кто угодно. Даже я, если на то пошло. Конечно же, всех нас проверяла контрразведка, но шпион или шпионка все же ухитрилась проскользнуть через сито.

И этого человека нужно выявить. Я бы сказал, что это задача первостепенной важности. Большая перетряска силами контрразведки – не выход. Слишком долго, слишком грубо, чревато ошибками и скандалами, не говоря уже о колоссальном вреде для нашего главного дела. А вот самое неприятное: НКВД поймет, что нам известно о кроте, поселившемся в нашем огороде. И тогда Сталин уж точно нам не поверит и не укрепит Курск и так далее.

– Стало быть, взлом книжного шифра – ключ к победе?

– Вот именно. И пусть историки иронизируют над тем, что успешное выполнение самой сложной и важной криптоаналитической операции уперлось в простенький книжный код. А нам нынче не до иронии.

– Итак, проблема принимает более отчетливые очертания, – сделал вывод Бэзил. – Добраться до книги, в которой зашифровано имя нового помощника нашей крысы.

– В сущности, так и есть, – кивнул профессор Тьюринг. – Вынужден признать, что ситуация сложная. Я бы даже сказал, щекотливая.

– Полагаю, он понял, – сказал адмирал.

– Конечно я понял, – проворчал Бэзил. – Должна быть еще одна рукопись.

Это все равно случилось бы, рано или поздно. Но случилось рано.

В густые сети абверовской операции по розыску и задержанию вражеского агента угодила крупная рыба. И звали ее Морис Шевалье.

Французская звезда перемещалась по Левому берегу, от одной любовницы к другой, и кто вправе упрекнуть унтершарфюрера Ганца, дунувшего в свисток? Ведь перед ним предстал высокий красавец в изысканном костюме, само очарование, грация и уверенность: в таких влюбляются с первого взгляда. А эсэсовский сержант всего-то следовал совету Махта насчет парня, с которым сразу захочешь подружиться. Ганц не знал, чем знаменит Шевалье. Просто выполнял свои служебные обязанности.

Естественно, звезда не пришла в восторг. Она грозилась позвонить своему лучшему другу, герру генералу фон Хольтицу, и всех отправить на русский фронт. Хорошо, что Махт не до конца растерял свои дипломатические навыки. Не поскупившись на увещевания и лесть, он кое-как исцелил уязвленное самолюбие элегантного артиста, и тот отправился своей дорогой, успокаивая себя мыслью, что через двадцать минут займется любовью с прелестницей, а эти немецкие мужланы так и будут мерзнуть на улицах и ждать неизвестно чего. К восьми вечера он начисто забыл о происшествии, и никому из рассердивших его немецких мужланов не пришлось сменить парижские улицы на заснеженные артиллерийские позиции.

Что же до гауптштурмфюрера СС Отто Боха, то это уже другая история. Профессиональная полицейская терпеливость, настойчивость и дотошность ему, человеку действия, были чужды. Он предпочитал прямые и короткие пути, а потому торчал на Левом берегу, в гостинице, которую Махт забрал под штаб, и громогласно угрожал всех отправить в Россию, если в ближайшее время к нему не притащат неприятельского агента. Абверовцы за спиной называли его Черным Голубем, за привычку расхаживать, выпятив грудь, да чванливо пыжиться, не выдавая ничего осязаемого, кроме мелких кучек дерьма. Зато его эсэсовцы втянулись в работу – фанатики или нет, они уж точно понимали в охранном деле; вскоре кличка Черный Голубь прижилась и у них.

В целом абверовцы и жандармы из одиннадцатого батальона неплохо ладили и выдавали те результаты, которых можно было ожидать в сложившейся ситуации. Никто из попавших в сеть не затмил царственную кинозвезду, однако каждое задержание выглядело обоснованным. Несколько щеголей, пара-тройка бандитов, актеры, поэт и парикмахер-гомосексуалист. При виде последнего Махт и Абель обменялись ухмылками, – похоже, остановивший его полицейский ненароком разоблачил себя.

Но вот заступила вторая смена. Это уже были люди опытные и внимательные – Махт предположил, что британский агент предпочтет обтяпать свои таинственные делишки вечером.

Улов и впрямь оказался если не более удачным, то по крайней мере менее нелепым. В штаб привели человека с документами на чужое имя, и выяснилось, что это вор, специализирующийся на краже драгоценностей и находящийся в розыске, – даже оккупация не заставила его завязать. Эсэсовец, углядевший молодецкую живость и рисковость в старом горбатом доходяге с зачерненными зубами, неспроста ценился в своем подразделении. Махт отметил в блокноте, что этого парня следует привлекать к самым перспективным мероприятиям, – скрутить шпиона должны лучшие люди. Рецидивисту он пригрозил выдачей французской полиции, но не выдал, предпочтя завербовать его в качестве информатора – глядишь, пригодится когда-нибудь. Махт был не из транжир.

В другом задержанном легко узнавался еврей, хотя документы утверждали иное. Правда, никакого отношения к британской разведке этот человек не имел. Махт тщательно изучил его бумаги и показал их своему специалисту по подделкам. А потом отвел парня в сторону и сказал:

– Вот что, приятель, на твоем месте я бы побыстрее убрался из Парижа вместе с семьей. Я тебя за пять секунд раскусил, а значит, рано или поздно найдется такой же догадливый эсэсовец, и вы всем скопом отправитесь на восток. Нынче власть у этих подонков, так что мой тебе совет: беги из Франции, чего бы это ни стоило. Переждать не надейся. До того как их вышвырнут отсюда или поставят к стенке, одно дело они обязательно доведут до конца: переловят и перестреляют всех евреев. Эсэсовцы только ради этого и живут. И ради этого умирают, если приходится. Так что не упусти своего шанса, другого может и не быть.

Махту было недосуг выяснять, поверил ему задержанный или нет. Он вернулся к телефону, посредством которого заодно со своими оперативниками час за часом опрашивал завербованных стукачей, добровольных информаторов, сочувствующих граждан и прочих коллаборантов – разумеется, без толку.

Если агент на Левом берегу, то он еще не продвинулся ни на дюйм.

Так и было. Весь день Бэзил просидел в парке на скамье, искоса наблюдая через улицу за дежурным немцем. Он успел неплохо изучить этого человека: его осанку (что-то с левым бедром – ранение с Великой мировой?), профессиональную терпеливость (целый час протопчется на одном месте, передвинется на два метра и снова простоит час), выдержку (лишь единожды покинул свой пост, в три часа дня, чтобы пройтись до ближайшего туалета, да и то рассматривал каждого прохожего через окошко над писсуаром). Никто не избежал его цепкого взгляда – кроме француза в поношенной одежде, сидевшего в девяноста метрах с ворохом свежих газет в руках.

Дважды напротив останавливался неприметный «ситроен», и постовой отчитывался перед двумя своими коллегами, тоже в цивильном. Те тщательно все записывали, кивали и уезжали. Дежурство топтуну выпало долгое, двадцатичетырехчасовое; только в семь вечера прибыла смена. Пост передавался без церемониала – полицейские обменялись едва заметными кивками, и освободившийся поплелся восвояси.