Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 96)

А вот что он замечал, так это архитектурные метафоры и аллюзии, великолепие фасадных колонн, выверенные пересечения линий, строгую симметрию подступов к широкому крыльцу главного входа, откуда вели коридоры к многочисленным отделам Института, размещенным в его крыльях. Весь комплекс зданий олицетворял собой характер французов, с его сложностью и противоречивостью, с его высокомерием, бравадой и эгоизмом, с его je ne sais quoi[67], с его изворотливостью, и предприимчивостью, и склонностью к изменам, и полным отсутствием совести, и вечной, непоколебимой уверенностью в собственной правоте.

На инструктаже Бэзил узнал, что его цель, Библиотека Мазарини, находится в восточном крыле, внутри огромного мраморного строения, в нескольких сотнях метров от главного входа. Туда-то он и направился украдкой. Сена плескалась в своих каменных берегах, по набережной Конти сновали таксомоторы и велотакси, в небе скрещивались прожекторные лучи. Скоро полночь, комендантский час. Надо успеть.

Библиотечное крыло тоже было роскошным, хоть и без колонн, и походило на французский загородный дворец, с мощенным брусчаткой двором, когда-то принимавшим конные экипажи, а ныне служившим обычной автостоянкой. От непрошеных гостей достояние бывшей Французской республики оберегали высоченные дубовые двери. Запертые, как ворота осажденной крепости, они должны были открыться утром, и Бэзил надеялся как-нибудь проникнуть внутрь.

Как-нибудь – это как?

Будь у него поддержка Сопротивления, он бы устроил отвлекающий трюк: охрана разбирается внизу с дебоширами, а он незамеченным поднимается на верхние этажи. Но такой вариант, конечно же, не годится. Не бывает подпольных цепочек без слабых звеньев: кто-нибудь шепнет по секрету дружку – и все, секрета уж нет. Сопротивление может подвести тебя к накрытому столу, но как бы не пришлось вместо аперитива глотать стрихнин.

Есть и другой способ, куда менее опасный: связаться с французским преступным миром и нанять профессионального вора, чтобы тот проник в нужное помещение сверху, или снизу, или через черный ход и стащил рукопись, а на следующий день вернул ее на место. Но это заняло бы время, которого было в обрез.

Сколько ни ломал голову Бэзил, он всякий раз возвращался к плану, выстроенному в самом начале, хрупкому, как яйцо Фаберже, и грозящему рухнуть в любой момент, стоит его исполнителю вызвать хоть малейшее подозрение.

А тут еще немцы подняты по тревоге и готовы к любым сюрпризам. Военные и полицейские только и ждут сигнала, чтобы мигом заполнить улицы. Нужны выдержка и артистизм, а главное – надежные документы.

– Так вы согласны? – спросил сэр Колин. – Зная все обстоятельства, готовы ли взяться за эту задачу?

– Сэр, вы каждый день посылаете людей на смерть, обходясь без подобных церемоний. Глазом не моргнув, бросаете в мясорубку батальоны. Наши серые корабли превращаются в братские могилы на океанском дне. Война есть война. В небе кувыркаются пылающие самолеты, но никто не обронит ни единой слезы. Как говорится, каждый должен внести свою лепту. С чего вдруг такая щепетильность? Зачем описывать все рифы и мели, внушать сомнения в выполнимости миссии, доказывать, что шансы на успех страшно низки? Это очень важный вопрос, и мне нужен ответ. Иначе от чувства обреченности не избавиться. Если я должен погибнуть – что ж, быть по сему, но не хотелось бы таскать камень на душе.

– Да, вы правы.

– Или это секрет, не подлежащий разглашению?

– Я его разглашу. И тянуть с этим не буду, мы же не хотим умереть от голода или абстинентного синдрома.

– Слушаю вас с превеликим интересом.

– Один из присутствующих здесь джентльменов обладает огромным влиянием, к нему прислушивается сам премьер-министр. И этот джентльмен настоял на весьма нестандартном подходе к решению вопроса. Вы будете проинструктированы самым подробным образом и получите информацию чрезвычайно секретного свойства.

– Генерал Колин имеет в виду меня, – объяснил профессор. – Благодаря успехам в шифровальном деле я совершенно неожиданно приобрел изрядный политический вес. И получил зеленый свет – благодаря мистеру Черчиллю, который мне симпатизирует. Вот почему я, скромный профессор из Манчестера – даже не из Оксфорда или Кембриджа, – сижу за одним столом с выдающимися полководцами.

– Профессор, у вас что, нравственная проблема? Хотите получить прощение, пока я еще жив? Не вижу в этом смысла. Я обязан жизнью Господу, и Он заберет ее, когда сочтет нужным. До сих пор почему-то не счел, хотя поводов было предостаточно. Наверное, я Ему осточертел и Он не желает видеть меня рядом. А может, не склонен переоценивать мое легендарное хладнокровие и изворотливость. Может, Он прекрасно знает: никакой я не храбрец, у меня мерзкий характер, с отцом я обошелся по-скотски и буду об этом жалеть до конца своих дней. Профессор, вы спасаете миллионы жизней, ваша совесть чиста. И не от вас зависит, умру я или нет. Только от Бога.

– Хорошо сказано, капитан Сент-Флориан. Слова, достойные героя, – а в том, что вы герой, я никогда не сомневался. Но вы неверно меня поняли. Речь идет совсем о другом камне, куда более тяжелом. Я вынужден взвалить его на вашу душу и тем самым облегчить свою собственную, чтобы ее стенания не отвлекали меня. И когда придет время – конечно, если оно придет, – я бы выполнил свою часть работы.

– Нельзя ли как-нибудь попонятней?

– Видите ли, все считают меня гением. А на самом деле я – обыкновенный человек с человеческими слабостями, которым нет числа. И я очень боюсь одного из вероятных финалов нашего предприятия. Считаю, вы должны узнать об этом финале, прежде чем возьметесь за гуж.

– Продолжайте.

– Предположим, вам удастся выполнить задание – ценой неимоверных физических и психических усилий, ценой крови и нравственных страданий. Предположим, не обойдется без жертв: погибнет пилот или боец Сопротивления или прохожего убьет шальная пуля. На войне это в порядке вещей.

– Верно.

– Предположим, вы все же вернетесь победителем и усядетесь передо мной, изнуренный, израненный, опаленный, и вручите мне плоды вашего труда и риска… а я не смогу расшифровать ни черта!

– Сэр, но…

– Эти выдающиеся полководцы почему-то возомнили, что для меня такая задача – пустяк. Повесьте на человека ярлык «гений» – и он избавит вас от проблем. Но как я могу гарантировать, что текст на добытых вами страницах окажется достаточно близким к тексту оригинала и что мы получим желаемый ответ?

– Профессор Тьюринг, мы обсуждали это тысячу раз, – вмешался генерал. – Верим, что вы справитесь. Ваши колебания вполне естественны, они объясняются нервической натурой и, так сказать, волнением актера перед выходом на сцену. Только и всего. Различия не могут быть значительными. «Машина Тьюринга» либо одна из штуковин, которые вы называете «бомбе», быстро откинет ошибочные варианты и сообщит нам то, что мы хотим узнать.

– Я просто счастлив, что люди, ни бельмеса не смыслящие в моем ремесле, демонстрируют такую непробиваемую уверенность. Но вам, капитан Сент-Флориан, следует знать правду. Все ваши труды могут пойти прахом. Нельзя исключать, что даже великий Тьюринг окажется бессилен. На этот случай я смиренно прошу вас о прощении.

– Вздор, – буркнул Бэзил. – Если самый умный человек в Англии может не справиться с шифром, это вовсе не означает, что нужно отказаться от попытки. Профессор, выбросьте все сомнения из головы. Я просто выйду на поле и добросовестно отыграю иннинг, а потом вы сделаете свой ход. Где наша не пропадала… Джентльмены, долго нам тут задницы отсиживать? Такое впечатление, будто моя служила подушечкой для иголок еще королеве Виктории.

Разумеется, в нормальной ситуации Бэзил вышел бы из дому в костюме, пошитом на заказ в ателье «Дэвис и сын», в доме номер пятнадцать на Джермин-стрит. Что-либо иное было просто немыслимо. Стид-Эспелл, его портной (для клиентов – Стиди), учился у самого Фредерика Схольте, гениального кутюрье, обслуживавшего герцога Виндзорского, – а значит, был мастером английского кроя. Его костюмы даже пугали своей безупречностью, они не просто мялись, но приобретали под воздействием силы тяжести удивительные формы, представали в новых обличьях; солнечный отблеск на ткани перетекал в темноту через серые спорные территории, наподобие Судет. Бэзил никогда не держал в гардеробе меньше трех чудовищно дорогих пиджаков. Стид-Эспелл не обзаводился новыми клиентами, хотя список желающих был велик; джентльмены надеялись на ускоренное продвижение в очереди по причине войны, но этого пока не происходило. Бэзил выслушивал их сетования с сухой ухмылкой и удалялся, произнеся искренние слова утешения: бог в твиде, нет, берите выше – бог твида.

Однако нынешний наряд вовсе не располагал к подобному высокомерию. Как ни уверял месье в магазине подержанной одежды, что это костюм наивысшего качества, Бэзил сразу распознал худой крой – да и что хорошего можно сшить из дрянной ткани? Не всякая шерсть годится для костюма, что бы там ни воображали провинциальные портняжки. Отсюда и перекосы, и неразглаживающиеся складки, и треснувшая пуговица. Мешковатые брюки сползают, пиджак душит на манер корсета, а если не застегнуть, болтается, будто ты обмотался парой-тройкой синих в полоску флагов и они только и ждут возможности потрепыхаться на ветру. В таком виде даже в свой клуб не сунешься – вытолкают взашей.