Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 98)
– Пропустить! – закричал он на плохом французском, размахивая пистолетом так, будто это была волшебная палочка, способная рассеять толпу. – Немецкий офицер! Освободить дорогу!
Но «волшебная палочка» не помогла – уж слишком сильной была паника, охватившая французов. Пришлось с тротуара переместиться на проезжую часть; идти стало легче. Он добрался до бульвара Сен-Жермен, свернул направо – и обмер от ужаса. Перед ним полыхал радийный автомобиль номер пять. Оцепившие машину немцы в штатском угрожали автоматами зевакам, впрочем немногочисленным, поскольку проблемы оккупантов мало интересовали горожан. Полицейским пришлось остановить оживленный транспортный поток, оказав самим себе медвежью услугу, – сирена слышалась, но было понятно, что пожарные застанут лишь черный дымящийся остов.
Двое в штатском – Эстерлиц из СС и абверовец – сидели на бордюрном камне и крайне вяло реагировали на вопросы Абеля. Бох подбежал к ним.
– Докладывайте, – буркнул он, но никто и ухом не повел. – Докладывайте! – повысил он голос до рева.
К нему повернулся только Абель:
– Пытаюсь узнать у парней приметы, хотя и так известно, кого мы ищем.
– Надо сейчас же взять заложников! И казнить, если не получим информацию!
– Герр гауптштурмфюрер, он где-то здесь. Нужно лишь расставить повсюду людей, снабдив их достоверным портретом разыскиваемого.
– Эстерлиц, что ты видел?
Тот поднял на начальство невидящий взгляд. Рассудок эсэсовца – мгновение назад побывавшего на волосок от смерти, потрясенного, оглушенного, опаленного – пребывал в полнейшем расстройстве. Отвечать пришлось абверовцу:
– Я уже сказал лейтенанту: все случилось слишком быстро. За долю секунды до взрыва я успел заметить идущего в северном направлении по Сен-Жермену человека. Синий костюм в полоску на нем сидел неважно, что странно для города, где все помешаны на моде. И тут ву-у-ушш! – и позади нас стена пламени.
– Мерзавцы! – процедил Бох. – Совсем обнаглели! Среди бела дня пытались убить…
– Герр гауптштурмфюрер, – перебил Абель, – при всем моем уважении, вынужден возразить. Это не террористический акт. Если бы англичанин хотел прикончить наших людей, он бы бросил в открытое окно бутылку с коктейлем Молотова. Облитые горящим бензином, они бы не спаслись. А поскольку был подожжен бензобак, им удалось выскочить. У шпиона была совсем другая задача, это же очевидно.
Бох с негодованием вытаращился на Абеля: как смеет лейтенантишка перечить ему, да еще в присутствии подчиненных?! В СС такое просто немыслимо! Но гауптштурмфюрер быстро обуздал свой гнев. Что проку распекать мелкую полицейскую сошку?
– К чему ты клонишь?
– Это отвлекающий удар. Шпиону нужно, чтобы мы сосредоточились на совершенно бессмысленном событии и не помешали ему выполнить главную задачу.
– Что?.. Как?.. – запинаясь, проговорил Бох.
– Разрешите мне закончить опрос свидетелей и разослать описание подозреваемого всем экипажам заодно с приказом оставаться на местах. Наши люди топчутся здесь и ждут, когда машина сгорит дотла, а драгоценное время уходит.
– Действуй! Приступай немедленно! – вскричал Бох с таким пылом, будто это в его голове родилась спасительная идея.
До Библиотеки Мазарини Бэзил добрался за десять минут. Вдали все еще взревывали пожарные сирены. Шестому округу обеспечена пара часов суматохи, что не самым благотворным образом скажется на оперативности немцев. Времени мало, но должно хватить.
Бэзил пересек мощенный брусчаткой двор и приблизился к двери, охраняемой двумя французами в полицейской форме.
– Только официальные лица, месье. Распоряжение немцев.
Бэзил предъявил документы и произнес ледяным тоном:
– Я пришел не для того, чтобы поболтать с вами на солнышке, господа ажаны. У меня государственное дело.
– Хорошо, месье, проходите.
Он вошел в огромное святилище. Библиотека состояла из множества длинных галерей, разделенных на два яруса балконами, опирающимися на колонны. Четыре стены были сплошь заставлены книгами. Издали стеллажи выглядели высоченными, под потолок, вблизи же оказались не намного выше обычного книжного шкафа. Книги, похоже, поглощали все внешние звуки: женщина, сидевшая посреди галереи за столом, до последней секунды не реагировала на приближающиеся шаги Бэзила.
Однако его документы мгновенно пробудили в ней и внимательность, и вежливость.
– Я по очень важному делу. Мне необходимо срочно встретиться с le directeur[68].
Женщина вышла, вскоре вернулась и предложила следовать за ней – до лифта, где увечный, сутулый, увешанный медалями ветеран Великой мировой войны раскрыл перед ними дверь похожей на клетку кабины. Механизм переместил их на два этажа выше. Пройдя по нескольким коридорам между стеллажами, они добрались до нужной двери.
Женщина постучала и вошла, Бэзил последовал за ней. Он увидел застывшего в нервном ожидании пожилого француза, с козлиной бородкой, в чем-то вроде фрака.
– Я Клод де Марк, директор, – сказал старик по-французски. – Чем могу помочь?
– По-немецки говорите?
– Да, но на родном языке говорю свободнее.
– Ладно, давайте по-французски.
– Присаживайтесь, пожалуйста.
Бэзил расположился в кресле.
– Итак?..
– Для начала прошу оценить мою вежливость. Я мог бы явиться сюда в сопровождении взвода солдат. Мы бы перерыли ваше заведение от подвала до чердака, изучили бы личные дела всех сотрудников, задали бы уйму неприятных вопросов, на каждом шагу расшвыривая книги. Это обычная немецкая практика, дающая быстрый результат. Возможно, вы укрываете евреев – обычное дело для вашего брата, жеманного французского интеллектуала. Я бы не позавидовал ни этим евреям, ни тем, кто их прячет. Вы меня хорошо понимаете?
– Да, месье. Но я…
– Вместо этого я пришел один. Поскольку мы оба служим книгам, взаимное доверие и уважение будут более уместными. Я профессор, преподавал литературу в Лейпциге. Надеюсь вернуться туда после войны. Я почитаю библиотеку – и вашу, и любую другую – как святилище. Библиотека – это купель цивилизации. Вы согласны со мной?
– Согласен…
– А следовательно, одна из моих задач – позаботиться о неприкосновенности, о полной сохранности вашей библиотеки. Не извольте в этом сомневаться.
– Я очень рад…
– Раз так, продолжим. Я представляю крайне важное научное учреждение Третьего рейха. Нас интересуют редкие книги определенного рода. Начальство поручило мне составить каталог таких книг, хранящихся в главных европейских библиотеках. Рассчитываю на ваше содействие.
– О каких именно книгах вы говорите?
– А вот это вопрос деликатный. Могу я рассчитывать на ваше благоразумие?
– Разумеется.
– Нас интересуют произведения, в которых рассматриваются эротические отношения между людьми. И этот интерес не ограничивается отношениями между мужчиной и женщиной, он касается и других вариантов. Мое начальство упоминало имена де Сада и Овидия. Но уверен, эту тему исследовали и другие авторы. Художественный аспект не менее важен, чем научный. В описаниях такого рода литераторы минувших эпох проявляли больше смелости. Имеются ли у вас фотографии картин, скульптур, фресок?
– Месье, у нас приличное заведе…
– При чем тут приличия? Это сугубо научное исследование, а для науки не существует запретных тем. Мы взялись за изучение человеческой сексуальности, и вам ли не знать, что для профессионалов прямая дорога к цели – всегда самая короткая. Поставить евгенику на службу рейху, усовершенствовать лучшие умы – вот наша цель! Несомненно, ключ к успеху кроется в сексуальном поведении. Грядущее должно принадлежать нам! И мы, прокладывая путь в него, бесстрашно раскрываем тайны природы.
– Но у нас нет скабрезных материалов…
– Вам известны такие немецкие качества, как дотошность, кропотливость, упорство? Почему же вы решили, что я удовлетворюсь вашими уверениями?
– В таком случае предлагаю вам…
– Отлично. Именно это мне и нужно. Час в хранилище редких книг, ни минутой больше. Прошу не тревожить меня в течение этого часа. Если угодно, я надену белые перчатки. Я должен в спокойной обстановке провести определенные изыскания и сообщить начальству, что либо интересующих нас материалов здесь нет, как вы утверждаете, либо они есть, такие-то и такие-то. Вам понятно?
– Признаться, среди наших сокровищ есть первое издание «Жюстины» де Сада. Тысяча семьсот девяносто первый год.
– Книги расставлены по годам?
– Разумеется.
– Если так, начну с «Жюстины».
– Но я вас умоляю…
– Успокойтесь, я ничего не перепутаю, только посмотрю и верну на место. А пока я работаю, составьте документ о том, что вы оказали мне всемерное содействие. Я его подпишу, и, поверьте, он вас избавит от многих неприятностей.
– Вы очень добры, месье.
И вот наконец Бэзил остался наедине с преподобным Макберни.
«Ох, и долгий же путь я проделал ради встречи с тобой, скотина шотландская! Ну-ка, давай посмотрим, что за секреты ты прячешь в загашнике».
Рукопись Макберни, на листах формата тринадцать на шестнадцать дюймов, хранилась в украшенной лентами ветхой папке, на которой вычурным почерком был выведено: «Путь к Иисусу». Бэзил обнаружил ее почти сразу, в секции с пометкой «1789». Он аккуратно перенес находку на стол, где она явила взору свои сокровища. Исписанные круглым почерком служителя Господа страницы изобиловали завитками и петлями. Коричневые чернила успели поблекнуть, но письмена, выведенные по каллиграфической моде восемнадцатого века, читались легко, свидетельствуя об умелости и ловкости своего создателя, у которого каждая буква становилась самостоятельной композицией; более того, он наклонял перо, утолщая или утончая штрихи, выстраивая из них живописные каскады. Восхищали даже знаки пунктуации, безошибочно расставленные запятые и (более многочисленные) полуточия: все точки сделаны с одинаковым нажимом, изгиб и длина запятых неизменны. Истовой любовью к Всевышнему – вот чем дышали эти искусно выведенные строки. Все существительные начинаются с прописных; «S» и «F» так похожи, что их различит лишь почерковед; повсюду нулевая редукция с апострофами, словно автор хотел облегчить себе работу; там и сям «ye» вместо «the» – распространенная в ту эпоху замена. Не слова, а придворные франты в напудренных париках, пышных крахмальных воротниках, шелковых чулках и бальных туфлях, выписывающие пируэты на странице.