Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 95)
Бэзил следовал за ним, сохраняя все тот же девяностометровый интервал. Немец свернул в кафе, заказал чашку кофе и сэндвич, закурил и уткнулся в газету. Через минуту туда незамеченным вошел Бэзил и направился к стойке, чтобы тоже взять кофе с сэндвичем. Передохнув и подкрепившись, немец прошел шесть кварталов по бульвару Сен-Жермен, свернул на узкую улицу Де Валор и еще через полквартала скрылся в низкопробного вида гостинице «Ле Дюваль».
Бэзил вернулся на бульвар, опять выпил кофе, предпочтя сэндвичу сигарету «Голуаз», и поболтал с барменом. Подошел немецкий полицейский, этот уже в форме, – выборочная проверка документов. Бумаги на имя Робера Фортье, вытащенные утром из чужого кармана, не вызвали подозрений, поскольку фамилия отсутствовала в списке, – месье Фортье еще не успел заявить о пропаже.
Наконец Бэзил покинул кафе и со всей осторожностью приблизился к «Ле Дюваль». Внешний осмотр не открыл ничего интересного – любой путеводитель пестрит такими двухзвездными гостиницами для коммивояжеров, не претендующими на элегантность и стиль. Внутри аскетично, чисто, банально. Половина населения Европы ночует в подобных домах… Вернее, раньше ночевала. Последние несколько лет половина населения спит в землянках и окопах, в бомбоубежищах и на развалинах. Совершенно неприметное заведение, потому-то его и выбрали. Кто? Бэзил решил, что это человек его уровня. Как говорится, хочешь поймать профессионала, поручи это профессионалу.
Он скромно вошел, огляделся и изобразил растерянность: дескать, куда это я попал? И успел заметить в вестибюле несколько типчиков с кислыми физиономиями, они сидели в креслах, читали «Дойче альгемайне цайтунг» и курили. Бэзил прошел к стойке регистрации и справился, как добраться до гостиницы «Ле дё жантийом». Не ахти какой трюк, но все же Бэзилу удалось быстро осмотреться и узнать то, что его интересовало.
За стойкой открывался коридор, ведущий в просторное помещение – вероятно, банкетный зал. И в этом зале было полно мужчин. Большинство сидели и клевали носом, немногие везунчики спали на диванах, специально для этого перенесенных сюда. Полицейские, никаких сомнений.
Бэзил угадал верно: здесь помещался штаб немецкой розыскной операции.
Ленивой походкой он покинул гостиницу. До завтра ему предстояло сделать еще одно дело.
А именно – провести рекогносцировку.
– Еще одна рукопись? – переспросил сэр Колин. – Так точно и никак нет.
– Оригинал, он ведь по определению один-единственный, другого и быть не может. По крайней мере, так меня учили в колледже. Откуда же взяться второй рукописи?
– Да, звучит нелепо, – согласился сэр Колин. – Однако это и впрямь тот редкий случай, когда имеется второй оригинал. Ну, или нечто вроде него.
– Не очень-то мне это нравится, – проворчал Бэзил.
– И не должно нравиться. Это чревато определенными затруднениями, над которыми смогут вволю поиронизировать историки.
– Вообще-то, я обожаю иронию, – сказал Бэзил, – но не ту, которая направлена на меня.
– Да, жало у нее острое, – кивнул генерал Кэвендиш.
– А мы еще и подставляемся под него. Ох и нахохочутся же ученые в двадцать первом веке, когда получат доступ ко всем архивам и сядут писать историю тайной войны!
– Не будем забегать так далеко вперед, – сказал сэр Колин. – Вернемся к злобе дня. И чем скорей мы управимся, тем раньше сможем пропустить стаканчик.
– Сэр Колин, я весь внимание!
– Плохо, коли душа человеческая сумасбродна и суетна, и еще хуже, коли в ней борются чувство вины и честолюбие, раскаяние и алчность. Да, такое вот колдовское зелье бурлило в душе у преподобного Макберни. С нашим богобоязненным пастырем мы расстались в тот момент, когда бесконечные допечатки памфлета «Путь к Иисусу» сделали его миллионером, – с каждого экземпляра он получал шиллинг. Как я уже сказал, наш герой удалился в свое поместье и провел там немало счастливых лет, предаваясь пьянству, чревоугодию и блуду.
– А кто на его месте поступил бы иначе? – спросил Бэзил, сомневаясь впрочем, что таких оказалось бы много.
– Верно. Однако через двадцать два года, в тысяча семьсот восемьдесят девятом, его посетил представитель епископа Гледнийского и предложил вернуться в лоно Церкви. В ознаменование былых заслуг преподобного и в благодарность за направление тысяч душ на вышеупомянутый путь ему предложили пост дьякона в храме Святого Блэйзфилда: выше такой человек, как он, подняться не мог. Томас страстно мечтал об этой должности, но епископ поставил условие: оригинал рукописи должен быть пожертвован Церкви и навечно выставлен в открытой аркаде храма. Да вот незадача: Томас ничего не знал о судьбе оригинала и даже не вспоминал о нем все эти годы.
Однако наш практичный шотландец не растерялся, а засучил рукава и занялся, если можно так выразиться, обратным инжинирингом: он написал второй «оригинал», создал точную копию… Ну, может, не совсем точную, но он очень старался, даже воспроизвел на полях распятия, так позабавившие кембриджского библиотекаря. Рукопись отправилась в Глазго, благодаря чему Томас Макберни ныне блаженствует на небесах – сонмы серафимов и херувимов поют ему осанну и устилают лепестками его путь.
– Весьма любезно со стороны Господа, – сказал Бэзил, – что Он позаботился о втором оригинале для нас.
– И это доказывает, – кивнул адмирал, – что Всевышний на нашей стороне.
– Подлинность первой рукописи не вызывает сомнений, – продолжал сэр Колин. – Как я уже сказал, там есть карандашные записи, сделанные рукой владельца типографии. Вот почему Кембридж так высоко ценит этот манускрипт. Второй оригинал в течение века экспонировался в Глазго, а затем храм Святого Блэйзфилда был снесен, и в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом на его месте вырос новый, более внушительный. При этом манускрипт оказался утрачен. В тысяча девятьсот тринадцатом он обнаружился в Париже. Можно только догадываться, как он туда попал. Но это не так уж важно. Новый владелец не желал иметь дело с полицией и анонимно подарил рукопись культурному учреждению, в чьих подвалах она и пребывает ныне.
– А мне предстоит до нее добраться и умыкнуть. Под носом у нацистов?
– Не совсем так, – ответил сэр Колин. – Рукопись должна остаться на месте, иначе пропажу обнаружат и русские могут узнать об этом. Ваша задача – сфотографировать несколько страниц «Ригой-Минокс» и доставить сюда пленку.
– С помощью этих снимков удастся раскрыть код и узнать имя русского шпиона в Блетчли-парке. Вы подсунете ему план «Цитадели», Сталин укрепит Курский выступ, мощное летнее наступление германских войск закончится катастрофой, нацизму сломают хребет, и парни окажутся дома в сорок пятом, а не на небе в сорок седьмом. Наши парни, и русские и немецкие. Все.
– Теоретически, – сказал сэр Колин Габбинс.
– Гм… Не очень-то мне нравится это ваше «теоретически».
– Вас переправят через Ла-Манш на «лайсендере» и передадут группе Сопротивления «Филипп». О конкретных целях операции французы не проинформированы: чем меньше осведомленных, тем лучше. Вы им все объясните, и они доставят вас в Париж. Разведка, экипировка, отвлечение противника, силовое прикрытие – всем этим тоже займутся маки. Они же вернут вас к месту посадки «лайсендера», если вам удастся выполнить задачу.
– А если не удастся?
– Тогда очень пригодится ваш опыт. Выкарабкаться будет чертовски нелегко, но, я уверен, вы справитесь.
– А вот я не уверен, – сказал Бэзил. – Очень уж мутно это все.
– Конечно же, вы догадываетесь, что получите ампулу с ядом, – слишком много секретов у вас в голове, чтобы попадать живым в лапы к немцам.
– Я вашу ампулу выброшу при первой возможности, – пообещал Бэзил.
– Вот это настрой! – улыбнулся сэр Колин. – Так держать, старина!
– И куда мне нужно добраться?
– Ах да, адрес… Набережная Конти, Левый берег, рядом с Сеной.
– Прекрасно! – хмыкнул Бэзил. – Институт Франции – самое знаменитое и обширное хранилище французских культурных ценностей. А уж какая мощная там охрана!
– И какая великолепная библиотека! – вторил ему сэр Колин.
– Запросто можно сломать шею, – заключил Бэзил.
– А ведь вы еще не знаете самого плохого.
В прежние времена Институт Франции был одним из главных национальных сокровищ. С ночной подсветкой, под развевающимся трехцветным знаменем, он олицетворял высочайшее духовное предназначение французской культуры. Возможно, таким он снова станет однажды, если фон Хольтиц не взорвет его, к чертовой матери.
Война уравняла Институт с другими парижскими зданиями. Не горела подсветка, не сиял лазурный купол над пышными крыльями дворца, выходящего окнами на набережную Конти, Сену, оконечность острова Сите и Лувр, что стоит за рекой, в Шестом округе. Бэзилу пришлось хорошенько напрячь зрение, да и то он не разглядел бы даже контуров, если бы где-то вдали не шарил по небу прожектор немецкой зенитной батареи.
Хвала Всевышнему, немцы не покрасили дворец в серый цвет солдатской шинели, и его белокаменные стены слегка отсвечивали в темноте; по крайней мере, они контрастировали с окружающими сооружениями. Моросил дождь, поблескивала брусчатка мостовой, ландшафт смахивал на киношную декорацию, но Бэзил этого не замечал. От подобных наблюдений нет практической пользы, да и настроение было весьма далеким от романтического.