Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 91)
– Британский агент!
У Боха зажглись глаза. Это же настоящий клад! Тут орденом пахнет! Повышением в чине! Он мигом представил себя в образе оберштурмбанфюрера Боха. Низкорослый толстяк, получивший от мускулистых однокашников кличку Гретель, мигом поднимется в чине! Они еще пожалеют, что завязывали узлом его кальсоны!
– В случае удачного завершения операции задержанного передать СС для допроса. Махт, предупреждаю: если понадобится, я полечу в Берлин. Вздумаешь препятствовать работе СС – узнаешь, какими бывают последствия.
Известно какими. «Русские танки! Дистанция триста! Заряжай! Огонь по команде!» – «Герр майор, я их не вижу! Снег слепит, пальцев не чувствую, панорама заиндевела!»
Хотя наглая кража произошла у полковника на глазах, он ничего не сказал, да и вообще никак не отреагировал. Видимо, его разум, слишком увлеченный воспоминаниями о восхитительных событиях 1912 года, в частности о первом одиночном полете, был не способен обрабатывать новую информацию. Преступление, свидетелем которого стал полковник, не могло иметь ничего общего с замечательным французским другом, считаные минуты назад внимавшим ему с восхищением и глубочайшим уважением и, без преувеличения, боготворившим его, как эпического героя. Увиденное не укладывалось в шаблоны восприятия, и поэтому сознание временно отказалось от него в пользу других удовольствий, а именно предстоящего рассказа о полковничьих приключениях в Великой мировой войне, о том, как он – вы не поверите! – пожимал руку самому Рихтгофену, и о крушении, в котором его собственная левая рука навсегда лишилась подвижности. Случилось это в 1918-м, и, по счастью, он сумел перелететь через линию фронта с изорванным в клочья хвостом и рухнул вблизи своих траншей. Одна из его любимых историй.
А потому он лишь вежливо кивнул французу, и тот кивнул в ответ с таким видом, будто ничто на свете не могло его обескуражить.
Поезд с ревом гудка и свистом пара уже втягивался в вокзал, тормозил, тяжко содрогаясь.
– Ах, Париж! – сказал полковник. – Между нами, месье Пьенс, мне он куда больше нравится, чем Берлин. А жена вообще от него без ума. Она так ждала моего отпуска!
Немцы и французы покидали вагон вместе, без суеты и на платформе обнаруживали, что придется иметь дело с охраной. Вход в здание вокзала был перекрыт, вдоль платформы стояли цепью солдаты полевой жандармерии и СС, с автоматами в руках, покуривая, но при этом внимательно разглядывая прибывших. Вдруг охранники закричали, что немцам надлежит двигаться влево, а французам вправо. Справа несколько мрачных мужчин в фетровых шляпах и мешковатых плащах проверяли паспорта и дорожные пропуска. Немцу достаточно было махнуть увольнительной, поэтому левая очередь продвигалась гораздо быстрее.
– Ну что ж, месье Пьенс, здесь мы с вами расстанемся. Удачи вашей сестре с лечением, – надеюсь, в Париже она поправится быстро.
– Я в этом абсолютно уверен, полковник.
– Адью.
Полковник поспешил вперед и исчез на просторе за воротами. Очередь, в которую встал Бэзил, еле тянулась, хотя была гораздо короче немецкой. Каждого прибывшего люди в штатском проверяли с истинно германской педантичностью: вчитывались в документы, сравнивали лицо с изображенным на фотографии, обыскивали все места багажа. Казалось, этому не будет конца.
Что же делать? Спрыгнуть на пути, добраться под платформой до ограды, перелезть через нее? Невозможно: очень уж много немцев сюда пригнали. И под поезд не нырнуть, слишком узка щель между ним и платформой.
Бэзил отчетливо представил себе печальный финал: немец заметит несходство со снимком, задаст пару вопросов и сообразит, что приезжий даже не читал предъявляемых документов. В ходе неизбежного обыска будут найдены пистолет и фотоаппарат, и разоблаченный шпион отправится в камеру пыток. Единственный выход – проглотить капсулу с ядом, но успеет ли Бэзил ее достать?
С другой стороны, при отсутствии вариантов даже легче – не надо ломать голову над выбором. Все, что в его силах, – вести себя предельно нагло, излучать уверенность. Глядишь, и пронесет.
Махт следил за очередью, Абель проверял документы и всматривался в лица. Бох тем временем создавал театральную атмосферу, принимая героические позы, чему способствовали черный кожаный плащ и мимика круглой пухлой рожицы, долженствующая изображать властность и компетентность.
Восемь. Семь. Шесть. Четыре…
И вот перед ними сухощавый, атлетически сложенный детина. Он не может быть секретным агентом: слишком броская внешность. Такой всегда в центре внимания, и этот тип, похоже, привык ловить на себе заинтересованные взгляды. Правда, за англичанина сошел бы, у него так называемый имбирный цвет волос. Но и у французов хватает генетического материала этой масти, так что рыжие волосы и пронзительные глаза – не более чем стереотип, вроде хваленых арийских признаков у немецкой нации.
– Добрый вечер, месье Веркуа, – сказал Абель по-французски, изучив документы и вглядевшись в лицо. – Что вас привело в Париж?
– Женщина, лейтенант. Старая история, ничего оригинального.
– Могу я поинтересоваться, почему вы не в лагере военнопленных? У вас армейская выправка.
– Герр полицай, я строитель. Моя компания «M. Vercois et Fils»[63] – я, кстати, сын – подрядилась выполнить на побережье большой объем бетонных работ. Мы возводим для рейха несокрушимую стену…
– Да-да, – перебил Абель с усталым вздохом, давая понять, что французские коллаборационисты сегодня уже вылизали ему зад до блеска. – А теперь, будьте любезны, повернитесь влево, чтобы я видел ваш профиль. Фото просто ужасное.
– С фотографом не повезло, герр полицай. Но если повернуть снимок к свету, будет четче. Эта каналья безбожно увеличила мой нос.
Абель повернул снимок, четче не стало.
– Герр гауптман, взгляните, соответствует ли фото.
Может, это из-за освещения, но…
И тут человек, стоявший третьим позади месье Веркуа, выскочил из очереди и заполошно побежал по платформе.
– Это он! – завопил Бох. – Остановите его! Проклятие! Задержите этого человека!
Спектакль продолжался недолго. Дисциплинированные немцы не стреляли в бегущего, зато, как заправские регбисты, бросались наперерез. Тот метался из стороны в сторону, но наконец молодой, сильный, резвый унтершарфюрер налетел на него, другой солдат подбежал к сцепившимся и обхватил беглеца сзади, тотчас подскочили еще двое – и образовалась куча-мала, неистово сучащая руками и ногами.
– У меня пропал бумажник! – кричал француз. – Кто-то украл мои документы! Я невиновен! Хайль Гитлер! Я невиновен!!! Документы украдены!!!
– Взять его! – заорал Бох. – Взять! – И, спеша возглавить поимку британского агента, устремился к дерущимся.
– Ступайте, – отпустил Абель месье Веркуа, а сам вместе с Махтом отправился выяснять причину суматохи.
Напустив на себя полнейшее равнодушие, Бэзил вошел в здание вокзала под свистки и топот – из выхода номер четыре, откуда он только что появился, хлынули охранники. Никто не обратил внимания на пассажира, благоразумно уступившего дорогу толпе вооруженных до зубов солдат. Вдали уже ревели немецкие сирены – как будто больные вороны, издававшие непривычное, на двух нотах, «карр-КАРР». Здание вокзала быстро заполнялось солдатами.
Бэзил понимал: времени у него в обрез. Среди немцев обязательно найдется умник, который заподозрит неладное и прикажет срочно обыскать состав, и в туалете вагона первого класса обнаружатся документы месье Пьенса. Тогда немцы оцепят вокзал, пригонят еще больше солдат, приступят к тщательной проверке пассажиров, будут искать документы злосчастного месье Веркуа, которого уже наверняка с пристрастием допрашивают эсэсовцы.
Бэзил двинулся к переднему выходу, но быстро в такой толчее идти не получилось. Поздно! Снаружи уже распоряжаются жандармы – останавливают автобусы, прогоняют такси. Из грузовиков высаживается прибывшая пехота и рассредоточивается вокруг вокзала. Подъезжают немецкие штабные машины. Перед спуском в метро – вооруженные люди.
– Месье Пьенс! Месье Пьенс!
Бэзил обернулся на зов и увидел машущего полковника люфтваффе.
– Садитесь, подвезу. Ни к чему вам попадать в эту неприятную историю.
Бэзил припустил бегом и сел в такси, прекрасно понимая, что ценой спасения будет экскурс в историю, с 1912 по 1918 год. И едва ли оно того стоит…
– Повысить его?! – воскликнул Бэзил. – Ну и игры у вас! Ей-богу, слишком хитро для меня. Этот человек – изменник. Его надо арестовать и шлепнуть.
Но никто из сидевших перед капитаном Сент-Флорианом в сумрачном зале совещаний премьер-министра не разделил праведного негодования.
– Бэзил, вы были бы абсолютно правы, живи мы на планете, где все ясно и просто, – возразил сэр Колин. – Но такой планеты не существует. А в нашем реальном мире такие прямолинейные действия возможны крайне редко. Вот и приходится действовать исподволь, на каждом шагу что-то уступая и о чем-то договариваясь. Но при этом мы не покупаем дешевое задорого. Мы просчитываем последствия и изучаем чужую мимику и интонацию, собственное же лицо уподобляем гипсовой маске. Пешек, вроде этого паршивца, кембриджского библиотекаря, не трогаем, рассчитывая через них повлиять на более серьезные фигуры. Профессор, вас не затруднит разъяснить Бэзилу, что за проблему мы пытаемся решить и почему она так дьявольски важна?