Фрэнсис Вилсон – Во всем виновата книга – 2 (страница 90)

– Кажется, я об этом что-то слышал.

– Замечательно. А вот чего вы наверняка не слышали, поскольку мы никому не рассказывали. Однажды финны ценой больших потерь взяли красноармейский дот и обнаружили в нем обгоревшую шифровальную книгу. А поскольку мы, Запад, бросили финнов в беде, им оказал поддержку деньгами и оружием Третий рейх. Фотоснимки той войны легко принять за сталинградские, потому что каски для солдат финны приобретали у немцев. Можно было ожидать, что столь ценная для разведки вещь, как шифровальная книга, даже полусгоревшая, вскоре попадет в немецкие руки. Но в Финляндии у нас был превосходный агент, сумевший ее перехватить. Русские считают, что она уничтожена огнем. Немцы не знают о ее существовании. Половина шифра – это не просто лучше, чем ничего, это гораздо лучше, чем ничего, и даже можно считать, что он достался нам целиком, поскольку умные головы, в том числе голова присутствующего здесь профессора Тьюринга, способны внятно истолковать большинство перехватываемых шифровок.

– Я к этому не имею никакого отношения, – сказал профессор. – В Блетчли-парке, прежде чем меня туда пригласили, над шифром успели поработать очень толковые люди.

«Что это за Блетчли-парк?» – подумал Бэзил.

– Вот так в сороковом мы получили возможность понимать почти все, что говорится в советских шифровках простого и среднего уровня сложности. Благодаря чему узнали о кембриджском библиотекаре и еще о нескольких паршивых овцах. Они говорят на аристократическом английском и не оттопыривают мизинец при чаепитии, но мечтают, чтобы наш Туманный Альбион покраснел, а люди вроде нас встали к стенке за преступления против рабочего класса.

– Стрелкам на моих брюках этого не пережить. Прежде чем мы продолжим, могу я высказать догадку? – спросил Бэзил.

– Попробуйте.

– Разгадав русский шифр, вы узнали, что чрезвычайно секретный, оберегаемый как зеница ока книжный код сообщен русскому агенту, который должен прибыть в Англию. Этим кодом зашифровано имя исключительно важного крота, засевшего в одном из британских государственных учреждений. Явившись к кембриджскому библиотекарю, агент с помощью книги докажет, что он тот, за кого себя выдает, после чего библиотекарь вернет на место «Путь к Иисусу» преподобного Томаса Макберни… Но постойте! Как могли русские… А, понял, теперь все сходится. Библиотекарю, в отличие от нас, ничто не мешало изготовить фотокопию рукописи и передать ее русской разведке.

– НКВД. Так называется эта структура.

– Спасибо, я в курсе. Итак, прибывший агент быстро расшифровывает имя крота и выходит с ним на связь – возможно, в этом таинственном Блетчли-парке, о котором профессору вряд ли стоило упоминать…

– Профессор, вы прокололись, – ухмыльнулся сэр Колин. – Молока с булочкой вечером не получите.

– И теперь – вот уж сюрприз так сюрприз! – мне предстоит пойти не знаю куда и принести не знаю что, и оно поможет ученым головам из Блетчли-парка разоблачить крота.

– Да, вы уловили самую суть.

– И тогда он отправится за решетку?

– Ни в коем случае. Вы не поверите: мы его даже повысим.

Какая жалость, что поездка до Парижа, с остановками на всех полустанках, продолжалась всего-навсего шесть часов и полковник успел добраться лишь до 1914 года. Ох, и захватывающая же биография! Муттер категорически возражала против его поступления в летное училище, но он был настолько очарован крошечными машинками с их виражами, петлями и бочками, увиденными в 1912-м на авиационном представлении в Мюленберге и описанными теперь в мельчайших подробностях, что настоял на своем.

В общем, это была пытка, какими вряд ли могли похвастаться застенки гестапо. Но наконец по проходу двинулся проводник, крича на весь вагон:

– Париж, вокзал Монпарнас, пять минут, конец пути.

– Ах, какая чудесная поездка! – сказал полковник. – Месье Пьенс, вы изумительный собеседник…

За всю дорогу Бэзил произнес не больше пяти слов.

– …И я счастлив, что у меня появился настоящий друг среди французов, вопреки всей этой суете с политикой, оккупацией, войной и прочим. Почаще бы нам, немцам и французам, общаться вот так, по-приятельски! Насколько лучше стал бы этот мир!

Пришлось Бэзилу сказать еще два слова, шестое и седьмое:

– Ваша правда.

– Но, как говорится, все хорошее обязательно кончается.

– Полковник, вы не будете возражать, если я вас ненадолго покину? Мне нужно оправиться, а туалет в вагоне первого класса всяко лучше вокзальной уборной.

– Понимаю. Я даже составлю вам компанию, месье… Хотя, пожалуй, нет. Надо проверить документы – все ли в порядке.

Вот так, кроме блаженной тишины, Бэзил получил необходимую свободу действий. По ходу полковничьей исповеди, между 1911 и 1912 годом, когда рассказчик загорал на пляжах Антиба, до Бэзила вдруг дошло, что подлинный месье Пьенс, будучи откровенным коллаборационистом, не желающим портить отношения с оккупантами, вполне мог заявить о потере документов и эта новость, возможно, уже дошла до Парижа, – опытных немецких контрразведчиков недооценивать нельзя. Следовательно, документы Пьенса теперь опасны и, если от них не избавиться, можно угодить в Дахау или даже встать к расстрельной стенке.

Он проковылял на затекших ногах в конец вагона – слава богу, в первом классе были не такие узкие сиденья, как в тесных коробках второго, – и вошел в туалет. По пути он успел изучить попутчиков на предмет новой кражи. В основном это были немецкие офицеры, намеревавшиеся гульнуть на всю катушку вдали от своих гарнизонов, но среди них затесались трое или четверо французских дельцов соответствующего облика. Эти сидели с напряженным видом; если бы не важные дела в Париже, они ни за что не стали бы путешествовать вместе со страшными тевтонскими варварами.

Бэзил заперся в туалете и торопливо спрятал документы Пьенса в мусорной корзине, под использованной туалетной бумагой. Лучше бы их разорвать и спустить в унитаз, но на такие предосторожности нет времени. Он ополоснул лицо, пригладил волосы мокрыми ладонями, вытерся и покинул кабинку.

Четвертая скамья справа. Мужчина в костюме, на физиономии написано равнодушие, но он нервничает. Остальные пассажиры суетятся, готовятся к неминуемой встрече с охраной. Сколько неудобств из-за этой войны!

Поезд качался на рельсах, и пару раз, улучив момент, Бэзил в проходе терял равновесие и едва не падал. Вот он добрался до четвертой скамьи, позволил ногам подкоситься и с паническим возгласом повалился на пассажира. Левой рукой схватил его за плечо, но удержаться не смог. Со стороны это выглядело вполне естественно: одно тело, утратив координацию движений, валится на другое, контролирующее свою моторику.

– Ах, простите! – воскликнул Бэзил. – Простите, ради бога! Я не хотел!

Жертва была до того возмущена, что не заметила нырок руки незнакомца во внутренний карман пиджака и ее возвращение с бумажником. Впрочем, агрессивное давление левой кисти как раз и предназначалось для маскировки молниеносного скользящего движения правой.

– Я не хотел! Я случайно! – извинялся Бэзил, выпрямляясь.

– Да чтоб вас! – воскликнула жертва. – Надо быть внимательней.

– Постараюсь, месье.

Бэзил отвернулся – и увидел в проходе полковника; тот стоял в трех шагах и наблюдал за происходящим с самой выгодной позиции.

Махт вызвал для поддержки взвод полевой жандармерии, организовал контрольно-проверочный пункт там, где пассажиры сходили с платформы и попадали под огромный центральный купол вокзала, и настроился ждать поезда. Но вместо поезда, увы, прибыл его заклятый враг, гауптштурмфюрер СС Бох, напоминавший жабу фанатичный нацист с непомерными амбициями, влюбленный в свой черный мундир.

– Да будь ты проклят, Махт! – взорвался эсэсовец, брызгая вокруг себя слюной. – Опять забыл порядок? Ты обязан оповещать меня о любых арестах.

– Герр гауптштурмфюрер, если вы заглянете в папку с сегодняшними телефонограммами, то убедитесь, что в десять тридцать утра я вам звонил и оставлял уведомление о возможном аресте. Я не могу отвечать за нерасторопность ваших помощников, не сумевших донести до вас эту информацию.

– Специально же подгадал, чтобы меня не застать! Знал, что я выполняю свой долг, контролирую aktion[62] против евреев, а не рассиживаюсь в кабинете с кофе и сигаретой.

– Опять же, герр гауптштурмфюрер, я не отвечаю за распорядок вашего дня.

Разумеется, в конторе Боха у Махта был информатор, сообщавший о каждом шаге гауптштурмфюрера. Махт знал, что Бох уехал охотиться на евреев, но не мог предвидеть, что тот, потерпев неудачу, вернется слишком рано. С евреями эсэсовцу никогда не везло, потому что Махт предупреждал их о готовящихся облавах.

– Ладно, к делу, – буркнул Бох.

Хотя номинально оба были в одном звании, капитанском, эсэсовцы, в отличие от абверовцев, пользовались откровенным расположением герра фюрера и никогда не упускали возможности продемонстрировать свое превосходство.

– Введи-ка меня в курс, и я возьму ситуацию под контроль.

– Мои люди уже на местах, вмешательство в подготовленную операцию не принесет пользы. Если получится с арестом, я обязательно отражу в отчете участие СС.

– Что мы тут делаем?

– Над Брикебеком, недалеко от Шербура, отмечена активность авиации – одномоторный моноплан резко набрал высоту для парашютного прыжка. Предполагаем визит британского агента. Еще у жителя Брикебека украдены документы, в том числе дорожный пропуск. Если англичанин побывал в Брикебеке, его очевидная цель – Париж, а самый прямой путь – железная дорога, так что мы встречаем поезд Шербур – Париж в надежде задержать человека с документами некоего Огюста М. Пьенса, ресторатора и владельца гостиницы, не скрывающего своих симпатий к рейху.