Фрэнсис Скотт Фицджеральд – Великий Гэтсби (страница 3)

Через высокий холл мы прошли в светлую розовую комнату, которую французские окна на обоих концах словно лишь непрочно связывали с домом. Приоткрытые окна белели на фоне свежей травы, и казалось, что трава немного заходит внутрь. Ветерок гулял по комнате: в одном конце вдувал занавеси, в другом вытягивал их наружу, словно бледные флаги, закручивал к потолку, похожему на покрытый глазурью свадебный торт, а затем пробегал рябью по ковру винного цвета, гоня по нему тени, как ветер по морю.

Единственным совершенно неподвижным предметом в комнате был огромный диван; на нём две молодые женщины словно парили, будто на привязанном воздушном шаре. Обе были в белом, и платья их волнились и трепетали так, словно ветер только что занёс их обратно после короткого полёта вокруг дома. Несколько мгновений я, должно быть, стоял, прислушиваясь к хлеставшим, хлопавшим занавесям и к поскрипыванию картины на стене. Потом раздался гулкий удар — Том Бьюкенен закрыл дальние окна. Пойманный ветер затих в комнате, а занавеси, ковры и обе молодые женщины медленно опустились к полу, словно сдувающиеся шары.

Младшую из них я не знал. Она лежала во весь рост на своём конце дивана совершенно неподвижно, слегка приподняв подбородок, будто удерживала на нём что-то, что могло в любую минуту упасть. Если она и заметила меня краем глаза, то ничем этого не выдала. Я даже чуть не пробормотал извинение за то, что своим появлением нарушил её покой.

Другая, Дэйзи, попробовала встать: с добросовестным выражением лица чуть подалась вперёд, потом рассмеялась нелепым, очаровательным смешком. Я тоже рассмеялся и прошёл в комнату. «Я п-парализована от счастья». Она снова засмеялась, будто сказала нечто необыкновенно остроумное, и на мгновение задержала мою руку, глядя мне в лицо снизу вверх и словно обещая, что никого на свете ей не хотелось увидеть сильнее. Такова была её манера. Тихим голосом она дала понять, что фамилия девушки, занятой удержанием равновесия, — Бейкер. Мне доводилось слышать, будто Дэйзи говорит вполголоса лишь затем, чтобы собеседники наклонялись к ней; замечание не по существу, нисколько не умалявшее её обаяния.

Как бы то ни было, губы мисс Бейкер дрогнули, она почти незаметно кивнула мне и сразу снова запрокинула голову: предмет, который она удерживала в равновесии, очевидно, чуть качнулся и напугал её. Мне опять захотелось извиниться. Почти всякое проявление полной самодостаточности вызывает во мне ошеломлённое почтение.

Я снова посмотрел на свою кузину, и она начала расспрашивать меня своим низким, волнующим голосом. Это был голос, за взлётами и падениями которого слух следует неотступно, словно каждая фраза — сочетание нот, которое никогда больше не прозвучит. Лицо её было печально и прекрасно; в нём сияли глаза и живой, страстный рот. Но в голосе было волнение, которое мужчинам, любившим её, трудно было забыть: певучая властность, прошептанное «Слушай», обещание, что совсем недавно она пережила нечто радостное и захватывающее и что новые радости и волнения уже реют в наступающем часе.

Я рассказал, как по дороге на Восток остановился на день в Чикаго и как с десяток человек просили передать ей свою любовь. «Они скучают по мне?» — в восторге воскликнула она. «Весь город опустел. На всех автомобилях левое заднее колесо выкрашено в чёрный цвет, как траурный венок, а по ночам вдоль северного берега не смолкают стенания». — «Как чудесно! Давай вернёмся, Том. Завтра же!» Затем она добавила без всякой связи: «Тебе надо посмотреть на малышку».

«Я бы с удовольствием», — ответил я. «Она спит. Ей три года. Ты разве никогда её не видел?» Я сказал, что никогда. «Ну, тебе непременно надо её увидеть. Она…» Том Бьюкенен, до этого беспокойно бродивший по комнате, остановился и положил мне руку на плечо. «Чем ты занимаешься, Ник?» — «Торгую облигациями». — «У кого?» Я назвал фирму. «Никогда о них не слышал», — безапелляционно заметил он. Меня это задело. «Ещё услышишь, — отрезал я. — Если останешься на Востоке, услышишь».

«Уж на Востоке я останусь, не беспокойся, — сказал он, взглянув на Дэйзи, а потом снова на меня, словно насторожённо ожидая чего-то ещё. — Надо быть последним чёртовым дураком, чтобы жить где-нибудь в другом месте». Тут мисс Бейкер произнесла: «Совершенно верно!» — с такой внезапностью, что я вздрогнул: это были её первые слова с тех пор, как я вошёл. Очевидно, её саму они удивили не меньше, чем меня, потому что она зевнула и несколькими быстрыми, ловкими движениями поднялась на ноги.

«Я вся затекла, — пожаловалась она. — Сколько себя помню, лежу на этом диване». — «На меня не смотри, — возразила Дэйзи. — Я весь день пытаюсь вытащить тебя в Нью-Йорк». — «Нет, спасибо», — сказала мисс Бейкер четырём коктейлям, только что принесённым из буфетной. «Я строго соблюдаю тренировочный режим». Хозяин посмотрел на неё с недоверием. «Вот как!» Он выпил свой коктейль так, словно в бокале была одна капля. «Не понимаю, как тебе вообще удаётся чего-нибудь добиться».

Я посмотрел на мисс Бейкер, раздумывая, чего именно ей удаётся «добиться». Смотреть на неё было приятно. Это была стройная девушка с небольшой грудью и прямой осанкой, которую она подчёркивала, по-кадетски отводя плечи назад. На бледном, очаровательном, недовольном лице её серые, утомлённые солнцем глаза отвечали мне вежливым любопытством. И тут мне пришло в голову, что я уже где-то видел её саму или её портрет.

«Вы живёте в Уэст-Эгге», — презрительно заметила она. «У меня там есть знакомый». — «Я там ни одного…» — «Вы должны знать Гэтсби». — «Гэтсби? — переспросила Дэйзи. — Какого Гэтсби?» Прежде чем я успел ответить, что это мой сосед, объявили, что обед подан. Том Бьюкенен властно продел свою напряжённую руку под мою и увёл меня из комнаты, словно переставлял шашку на другую клетку.

Обе молодые женщины, стройные и томные, легко положив руки на бёдра, прошли перед нами на розовую веранду, открытую закату. На столе в ослабевающем ветре мерцали четыре свечи. «Зачем свечи?» — недовольно спросила Дэйзи и нахмурилась. Она погасила их пальцами. «Через две недели будет самый длинный день в году». Она сияющим взглядом обвела нас. «Вы тоже всегда ждёте самого длинного дня, а потом его пропускаете? Я всегда жду самого длинного дня в году и всегда пропускаю».

«Надо что-нибудь придумать», — зевнула мисс Бейкер, усаживаясь за стол так, словно укладывалась в постель. «Хорошо, — сказала Дэйзи. — Что придумаем?» Она беспомощно повернулась ко мне: «Что люди вообще придумывают?» Но прежде чем я успел ответить, она с испугом уставилась на свой мизинец. «Посмотрите! — пожаловалась она. — Я его ушибла». Мы все посмотрели: сустав был в синяках. «Это ты, Том, — обвиняюще сказала она. — Я знаю, что ты не нарочно, но ведь это сделал ты. Вот что значит выйти замуж за грубияна, за огромного, здоровенного, неотёсанного…» — «Терпеть не могу слово “здоровенный”, — сердито перебил Том. — Даже в шутку». — «Здоровенный», — повторила Дэйзи.

Иногда она и мисс Бейкер говорили одновременно — ненавязчиво, с шутливой бессвязностью, которая всё же не превращалась в болтовню и была так же прохладна, как их белые платья и безличные взгляды, в которых не было ни единого желания. Они находились здесь и принимали присутствие Тома и моё, лишь из вежливости прилагая приятные усилия, чтобы развлекать или развлекаться. Они знали, что вскоре закончится обед, а немного позднее и вечер, который будет небрежно отложен в сторону. Как непохоже это было на Запад, где вечер торопливо гнали от одного этапа к другому, к его завершению, то в ожидании, которое неизменно обманывалось, то просто в нервном страхе перед самой текущей минутой.

«Рядом с тобой я чувствую себя дикарём, Дэйзи, — признался я за вторым бокалом бордо, отдававшего пробкой, но всё же довольно внушительного. — Не можешь поговорить об урожае или ещё о чём-нибудь таком?» Я ничего особенного не имел в виду, но мои слова вызвали неожиданную реакцию. «Цивилизация рушится, — с жаром выпалил Том. — Я стал смотреть на всё страшно пессимистически. Ты читал “Восхождение цветных империй” этого Годдарда?» — «Нет», — ответил я, несколько удивлённый его тоном.

«Прекрасная книга, и прочитать её должен каждый. Суть в том, что, если мы не будем начеку, белую расу… белую расу совсем затопит. Всё строго научно, всё доказано». — «Том становится очень глубоким, — сказала Дэйзи с выражением бездумной печали. — Читает серьёзные книги с длинными словами. Как там называлось то слово, которое мы…» — «Эти книги вполне научны, — настоял Том, нетерпеливо взглянув на неё. — Этот человек всё рассчитал. Мы, господствующая раса, обязаны быть настороже, иначе другие расы приберут всё к рукам».

«Надо их придавить», — прошептала Дэйзи, свирепо подмигивая в сторону пылающего солнца. «Вам бы пожить в Калифорнии…» — начала мисс Бейкер, но Том перебил её, тяжело заворочавшись в кресле. «Суть в том, что мы — нордическая раса. Я, и ты, и вы, и…» После едва заметного колебания он лёгким кивком включил в этот круг Дэйзи; она снова подмигнула мне. «И мы создали всё, из чего состоит цивилизация: ну, науку, искусство и прочее. Понимаете?»

В его сосредоточенности было что-то жалкое, словно самодовольства, ещё более острого, чем прежде, ему уже не хватало. Почти сразу в доме зазвонил телефон, дворецкий покинул веранду, и Дэйзи воспользовалась коротким перерывом, чтобы наклониться ко мне. «Я открою тебе семейную тайну, — с воодушевлением прошептала она. — Она касается носа дворецкого. Хочешь услышать про нос дворецкого?» — «Именно для этого я сегодня и приехал».