Фрэнсис Скотт Фицджеральд – Великий Гэтсби (страница 4)

«Так вот, он не всегда был дворецким. Раньше он чистил серебро у одних людей в Нью-Йорке, у которых был серебряный сервиз на двести персон. Ему приходилось начищать его с утра до ночи, и наконец это стало сказываться на его носе…» — «Дело шло всё хуже и хуже», — подсказала мисс Бейкер. «Да. Дело шло всё хуже и хуже, пока в конце концов ему не пришлось оставить место».

На мгновение последние солнечные лучи с влюблённой нежностью легли на её сияющее лицо; слушая её голос, я невольно подавался вперёд, затаив дыхание. Потом сияние погасло; каждый отблеск покидал её с медленным сожалением, словно дети, уходящие в сумерках с любимой улицы.

Дворецкий вернулся и что-то прошептал Тому на ухо. Том нахмурился, отодвинул стул и без единого слова ушёл в дом. Словно его отсутствие оживило что-то внутри неё, Дэйзи снова наклонилась вперёд, и голос её засиял и запел. «Как приятно видеть тебя за моим столом, Ник. Ты напоминаешь мне… розу, самую настоящую розу. Правда ведь?» Она повернулась к мисс Бейкер за подтверждением: «Самую настоящую розу?»

Это было неправдой. Я даже отдалённо не похож на розу. Она просто импровизировала, но от неё исходило волнующее тепло, словно её сердце пыталось добраться до тебя, спрятавшись в одном из этих трепетных, захватывающих слов. И вдруг она бросила салфетку на стол, извинилась и ушла в дом.

Мы с мисс Бейкер обменялись коротким взглядом, которому намеренно не придали никакого значения. Я уже собирался заговорить, когда она насторожённо выпрямилась и предостерегающе шикнула. Из соседней комнаты доносился приглушённый, взволнованный разговор, и мисс Бейкер без всякого стеснения подалась вперёд, стараясь расслышать. Голоса трепетали на грани различимых слов, стихали, возбуждённо поднимались и наконец совсем умолкли.

«Этот мистер Гэтсби, о котором вы говорили, — мой сосед…» — начал я. «Не говорите. Я хочу послушать, что будет». — «А что-нибудь происходит?» — простодушно спросил я. «Вы хотите сказать, что не знаете? — искренне удивилась мисс Бейкер. — Я думала, все знают». Я ответил, что не знаю. «Ну… — нерешительно произнесла она. — У Тома есть какая-то женщина в Нью-Йорке». — «Какая-то женщина?» — растерянно повторил я. Мисс Бейкер кивнула. «Могла бы проявить хоть немного приличия и не звонить ему во время обеда. Как вы считаете?»

Я едва успел понять смысл её слов, как послышались шелест платья и скрип кожаных сапог: Том и Дэйзи вернулись к столу. «Ничего нельзя было поделать!» — воскликнула Дэйзи с напряжённой весёлостью. Она села, испытующе посмотрела на мисс Бейкер, затем на меня и продолжила: «Я на минутку выглянула наружу, и там так романтично. На лужайке сидит птица — наверное, соловей, который приехал на пароходе “Кунард” или “Уайт Стар”. Поёт себе…» Голос её запел: «Романтично, правда, Том?»

«Очень романтично», — сказал он, а потом уныло обратился ко мне: «Если после обеда будет ещё достаточно светло, я хочу показать тебе конюшню». В доме резко зазвонил телефон. Дэйзи решительно покачала головой, глядя на Тома, и разговор о конюшне — как, впрочем, и всякий другой разговор — растворился в воздухе. Среди разрозненных обломков последних пяти минут за столом я помню, как снова, совершенно бессмысленно, зажгли свечи; я понимал, что хочу прямо посмотреть каждому в лицо и в то же время избегаю всех взглядов. Я не мог угадать мысли Дэйзи и Тома, но сомневаюсь, что даже мисс Бейкер, которая, казалось, овладела довольно стойким скептицизмом, могла совсем забыть о пронзительном металлическом напоре этого пятого гостя. Человеку иного склада такая ситуация могла бы показаться интригующей; моим первым побуждением было немедленно позвонить в полицию.

О лошадях, разумеется, больше не упоминали. Том и мисс Бейкер, разделённые несколькими футами сумерек, неторопливо вернулись в библиотеку, словно собирались бодрствовать у вполне осязаемого покойника. Я же, стараясь выглядеть приятно заинтересованным и слегка глуховатым, последовал за Дэйзи по веренице сообщающихся веранд к парадному крыльцу. В его густом мраке мы сели рядом на плетёный диванчик.

Дэйзи обхватила лицо ладонями, будто ощупывала его прекрасные очертания, и её взгляд постепенно ушёл в бархатные сумерки. Я видел, что ею владеют бурные чувства, и потому стал задавать вопросы о её маленькой дочери, надеясь, что они её успокоят. «Мы с тобой плохо знаем друг друга, Ник, — вдруг сказала она. — Хотя и родственники. Ты не приехал на мою свадьбу». — «Я ещё не вернулся с войны». — «Это правда». Она помедлила. «Знаешь, мне пришлось очень тяжело, Ник, и теперь я довольно цинично смотрю на всё».

Очевидно, у неё были на то основания. Я ждал, но она ничего больше не сказала, и немного погодя я довольно неуклюже вернулся к разговору о дочери. «Наверное, она уже говорит и… ест, и всё такое». — «О да». Она рассеянно посмотрела на меня. «Послушай, Ник, я расскажу тебе, что сказала, когда она родилась. Хочешь?» Я ответил, что очень хочу.

«Ты поймёшь, как я стала относиться ко… всему. Ей не было ещё и часа, а Том находился бог знает где. Я очнулась после эфирного наркоза с чувством, что меня совершенно бросили, и сразу спросила сестру, кто родился — мальчик или девочка. Она сказала, что девочка, и тогда я отвернулась и заплакала. “Что ж, — сказала я, — я рада, что это девочка. И надеюсь, она будет дурочкой: лучшее, чем может быть девушка в этом мире, — хорошенькая маленькая дурочка”».

«Видишь ли, я в любом случае считаю, что всё ужасно, — убеждённо продолжала она. — Все так считают — самые передовые люди. А я знаю. Я везде побывала, всё видела, всё испытала». Её глаза вызывающе блеснули, обводя пространство вокруг, совсем как глаза Тома, и она засмеялась с волнующим презрением. «Искушённая… Боже, как же я искушена!»

Едва её голос оборвался, перестав властно удерживать моё внимание и заставлять меня верить, я почувствовал глубокую неискренность всего сказанного. Мне стало не по себе, словно весь вечер был какой-то уловкой, рассчитанной на то, чтобы выманить у меня ответное чувство. Я подождал, и действительно, через мгновение она посмотрела на меня с откровенной усмешкой на прекрасном лице, будто объявила о своём членстве в весьма избранном тайном обществе, к которому принадлежали они с Томом.

В доме багряная комната цвела светом. Том и мисс Бейкер сидели на противоположных концах длинного дивана; она читала ему вслух «Сатердей ивнинг пост». Слова, тихие и ровные, сливались в успокаивающий напев. Свет лампы ярко блестел на его сапогах, глухо лежал на её волосах, жёлтых, как осенняя листва, и скользил по бумаге, когда она переворачивала страницу, а под кожей её рук трепетали тонкие мышцы.

Когда мы вошли, она подняла руку, на мгновение призывая нас к молчанию. «Продолжение, — сказала она, бросая журнал на стол, — в нашем следующем номере». Беспокойное движение колена напомнило о её теле, и она встала. «Десять часов», — заметила она, словно прочла время на потолке. «Этой примерной девочке пора в постель». — «Завтра Джордан играет на турнире, — объяснила Дэйзи. — В Уэстчестере». — «А… так вы Джордан Бейкер».

Теперь я понял, почему её лицо казалось знакомым: это приятное презрительное выражение смотрело на меня со множества фотографий на газетных страницах о спортивной жизни Эшвилла, Хот-Спрингса и Палм-Бич. Я слышал о ней и какую-то историю, неприятную, выставлявшую её в дурном свете, но давно забыл, в чём там было дело.

«Спокойной ночи, — тихо сказала она. — Разбудите меня в восемь, хорошо?» — «Если ты встанешь». — «Встану. Спокойной ночи, мистер Каррауэй. Скоро увидимся». — «Конечно, увидитесь, — подтвердила Дэйзи. — Вообще-то я, пожалуй, устрою свадьбу. Приезжай почаще, Ник, а я буду… ну… сталкивать вас друг с другом. Знаешь, нечаянно запирать в бельевых шкафах, выталкивать в море на лодке и всё такое…» — «Спокойной ночи, — донёсся с лестницы голос мисс Бейкер. — Я не слышала ни слова».

«Она хорошая девушка, — немного погодя сказал Том. — Не следовало бы позволять ей так разъезжать по всей стране». — «Кому не следовало бы?» — холодно спросила Дэйзи. «Её семье». — «Вся её семья — одна тётушка, которой лет тысяча. Кроме того, Ник за ней присмотрит. Правда, Ник? Этим летом она будет часто приезжать к нам на выходные. Думаю, домашняя обстановка пойдёт ей на пользу».

Дэйзи и Том некоторое время молча смотрели друг на друга. «Она из Нью-Йорка?» — поспешно спросил я. «Из Луисвилла. Там прошла наша белая девичья юность. Наша прекрасная белая…» — «Ты поговорила с Ником по душам на веранде?» — внезапно спросил Том. «Разве? — Она взглянула на меня. — Что-то не помню, но, кажется, мы говорили о нордической расе. Да, уверена, именно о ней. Она как-то незаметно подкралась к нам, и не успели мы оглянуться…» — «Не верь всему, что слышишь, Ник», — посоветовал он.

Я легко ответил, что вообще ничего не слышал, а через несколько минут поднялся, чтобы ехать домой. Они проводили меня до двери и встали рядом в приветливом квадрате света. Когда я завёл мотор, Дэйзи властно окликнула меня: «Подожди! Я забыла спросить тебя кое о чём важном. Мы слышали, что ты обручён с девушкой на Западе». — «Верно, — добродушно подтвердил Том. — Мы слышали, что ты обручён». — «Это клевета. Я слишком беден». — «Но мы слышали, — настояла Дэйзи, вновь раскрываясь, как цветок, и этим удивляя меня. — От трёх человек слышали, значит, это правда».