Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 56)
Роль женщин Пастон в устройстве их собственных браков была пассивной, а свобода ограниченной. История Элизабет, сестры Джона Пастона Старшего, рисует игры вокруг брака в более мрачных тонах. Элизабет предложили Стивену Скропу, пасынку сэра Джона Фастолфа, который был богат, но ему было 50 лет, а ей 20, и он был обезображен оспой. Элизабет возражала, но Агнес Пастон, ее решительная мать, продолжала переговоры. Один двоюродный брат предложил «хорошего человека» из лондонского суда Inner Temple, отец которого только что умер, но предупредил, что Джон должен «дать Скропу подходящий ответ пока вы не будете уверены в лучшем [проекте]».
Элизабет оставалась непреклонной, и Агнес заперла ее в ее комнате и в порядке принуждения била ее раз или два в неделю, а «иногда и дважды в день, и ее голова была разбита в двух или трех местах». Наконец, эти аргументы заставили Элизабет сдаться, поставив условием только, чтобы «ее дети и она могли наследовать, и чтобы у нее было разумное совместное владение»[783]. Но теперь уже сэр Джон Фастолф решил отклонить предложение.
Тогда в ход пошли другие проекты. В 1453 г. Маргарет Пастон писала мужу: «Наследник Книвет готов жениться; его жена и ребенок умерли». Джон должен разузнать, «каково его состояние»[784]. Были начаты переговоры с сэром Вильямом Оулдхоллом[785], затем с сельским сквайром по имени Джон Клоптон, который, очевидно, оказался недостаточно богат[786]. Затем лорд Грей из Гастингса написал Джону, что он знает «об одном джентльмене с состоянием в 400 марок, который рожден крупным джентльменом и хорошей крови»[787]. «Крупный джентльмен» оказался подопечным самого лорда Грея, Гарри Греем, а лорд стремился устроить этот брак, чтобы наложить руку на приданое Элизабет. Когда юный Гарри стал настаивать на том, что «сам получит свадебные деньги», его алчный дядя оставил это дело[788].
В 1457 г. Элизабет отправили в Лондон пожить у леди Поул, и на следующий год она вышла замуж за Роберта Пойнингса, второго сына лорда Пойнингса, человека, которого она выбрала сама. Она сообщила своей матери после свадьбы, что «мой господин — мой самый возлюбленный, как вы называете его, и я должна обязательно называть его теперь так, потому что я не нахожу причины делать иначе, и, клянусь Иисусом, я не найду [в будущем]… [Он] полон доброты ко мне и занят только тем, чтобы сделать меня уверенной в моем совместном владении», которое, в действительности, состояло в долговом обязательстве на 1000 фунтов, выданном ее матери и братьям. Элизабет просит Агнес показать, что она отдает должное его рвению о совместном владении, быстро заплатив 100 марок приданого, которые должны быть выплачены «в начале этого срока» вместе с «остатками денег по завещанию отца», так, чтобы ее муж мог выплатить залог по своему долговому обязательству. Элизабет также настоятельно просит свою «нежную и добрую мать» оплатить леди Поул «все затраты на меня перед свадьбой»[789].
Дочери Джона и Маргарет вызвали еще больше беспокойств. Младшая, Энн, встревожила их, влюбившись в семейного слугу по имени Джон Пемпинг. Джон II писал в то время, как они подыскивали ей подходящего мужа: «Среди всего, я прошу тебя остерегаться, чтобы не возобновилась старая любовь к Пемпингу»[790]. В качестве кандидата был предложен Вильям Элвертон, сын судьи, который был одним из душеприказчиков по завещанию Фастолфа, и Джон II сообщал, что «он сказал, хотя и поздно, что он возьмет ее, если она получит свои деньги, а иначе нет; отсюда я думаю, что они не очень уверены»[791]. Тремя годами позже был предложен «сын Скипвида и наследник Линкольншира, человек с 5 или 6 марками в год»[792]. Наконец Энн была выдана замуж за Элвертона летом 1477 г.
Марджери Пастон, лет на пять старше Энн, фактически сделала тот шаг, которым угрожала Энн. В 17 лет, после того, как дали осечку несколько попыток выдать ее замуж, она внезапно объявила, что связала себя клятвой с бейлифом Пастонов Ричардом Калле. Семья была в ужасе. Богатая купеческая вдова — одно дело, но слуга, даже и занимающий высокое положение, — это нечто совсем другое. Мать и бабушка бушевали, угрожали и держали Марджери взаперти. Калле удалось тайно передать ей письмо, в котором он обращался к ней «с сердцем, полным скорби, поскольку та жизнь, которую мы теперь ведем, не доставляет удовольствия ни Богу, ни миру, учитывая великие узы брака, которые связали нас, а также большую любовь, которая была и которая, я верю, и есть между нами, и которая с моей стороны никогда не была больше… Мне кажется, что прошла тысяча лет с тех пор, как я мог быть с тобой. Находиться вместе с тобой было бы для меня радостнее всех других вещей в мире… Я понимаю, леди, ты также скорбишь обо мне, как скорбила бы любая дворянка в мире… Эта жизнь, которую мы ведем, приносит боль». Он заклинал Марджери рассказать семье правду, потому что, если они узнают, что он и Марджери обменялись клятвами и потому «связаны Божеским законом», они «не обрекут свои души из-за нас». Он заканчивает письмо предупреждением, что письмо надо сжечь, «потому что я не хотел бы, чтобы кто-нибудь увидел его»[793].
На протяжении трех лет ситуация оставались тупиковой. Затем Калле или его друзья, очевидно, попросили вмешаться епископа Нориджского. Епископ взялся за дело твердо, здравомысляще и эффективно, и рассмотрел его, невзирая на протесты Маргарет Пастон, как она сообщала в гневном письме сэру Джону. «Под угрозой проклятия» епископ приказал ей привести к нему Марджери на следующий день. «Я прямо сказала, что не приведу и не пришлю ее; и тогда он сказал, что он пошлет за ней сам и потребовал, чтобы она была свободна придти».
На следующий день он начал беседу, напомнив Марджери, «как она родилась, каких родственников и друзей она имеет и [что она] будет иметь больше, если бы они ею руководили и направляли; а если нет, каким упреком, и позором, и потерей будет это для нее». Затем он спросил, какие слова она сказала Калле. «И она пересказала, что она говорила, и, если эти слова не делали [брак] обязательным, она смело сказала, что она сделает их обязательными, прежде чем уйдет отсюда, потому, сказала она, что она думает по совести, что она связана, какими бы ни были слова. Эти непристойные слова повергли в горе и меня, и ее бабушку, — писала Маргарет, — настолько же, насколько и все остальное». Калле допросили отдельно, чтобы увидеть, согласуются ли его показания с рассказом Марджери. Затем епископ объявил, что он вынесет решение в среду или четверг после дня св. Михаила (29 сентября).
Маргарет сообщала: «Когда я услышала, что говорят о поведении [Марджери], я велела моим слугам, чтобы ее не принимали в моем доме». Угроза была выполнена. Когда Марджери привезли обратно в нориджский дом Пастонов, семейный капеллан стоял в дверях и не пустил ее. Епископу пришлось искать для нее пристанище до объявления решения.
Маргарет так завершает свое длинное послание сэру Джону: «Я умоляю вас и требую от вас, чтобы вы не принимали это с отчаянием, потому что я хорошо знаю, что это идет прямо к вашему сердцу, и к моему тоже и [к сердцам] других; но вы вспомните, как и я, что мы потеряли в ней всего лишь пустышку, и меньше принимайте это к сердцу, потому что, если бы она была хорошей [девушкой], а не тем, что она есть, то не было бы так, как оно есть, и даже если бы [Калле] умер в этот час, она никогда бы не стала в моем сердце, как была».
В ответ на предыдущее упоминание сэра Джона о возможности добиться развода, Маргарет предупредила, чтобы «он сам не делал, и не побуждал другого делать того, что оскорбит Бога и твою совесть, потому что если вы сами сделаете или побудите сделать это, Бог отомстит, и вы подвергнете себя и других большой опасности; а я твердо знаю, что она позже полностью поплатится за свою непристойность, и я молюсь Богу, чтобы так и было»[794].
Решение епископа было в пользу молодой пары, и Марджери и Калле формально поженились на следующий год. Достаточно странно, что Калле сохранил свою должность бейлифа и продолжал управлять семейным имуществом, но Пастоны вели себя по отношению к Марджери так, как будто она для них умерла, а их деловая переписка с Калле остается холодно безличной, лишенной каких-нибудь обычных фраз, признающих родственные отношения. Когда Маргарет умерла в 1484 г., она оставила всего 20 фунтов старшему ребенку Марджери, столько же, сколько и незаконному ребенку сэра Джона. Это было единственное упоминание семьи Калле в ее завещании[795].
Все эти бесконечные брачные проекты, переговоры, неудачи, разочарования, успехи и тревоги разыгрывались на фоне продолжающейся войны, юридической и реальной, из-за огромного наследства Фастолфа. В 1469 г., в разгар истории с Ричардом Калле, герцог Норфолкский послал вооруженный отряд осадить замок Кейстер. Джон II, командовавший маленьким гарнизоном, был вынужден капитулировать к великому огорчению Маргарет Пастон, которая полагала, что сэр Джон недостаточно поддерживает брата[796]. Потеря зависящих от замка маноров нанесла серьезный ущерб доходам семьи Пастонов, но когда Маргарет написала сэру Джону в Лондон, предлагая ему снизить расходы на жизнь, он ответил контрпредложениями собирать ренту вперед, продать маноры и заложить серебро[797]. В конце концов негероическое и расточительное поведение сэра Джона было вознаграждено. Пережив герцога Норфолкского и использовав пассивность вдовствующей герцогини, он мирно и на законных основаниях вернулся в Кейстер[798]. Это был конец частной войны Пастонов.