Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 57)

Невзирая на все эти превратности судьбы, Пастонам, как и остальной высшей и низшей аристократии, удавалось жить с удобствами. «Большая часть доходов [позднесредневековой] знати, — писал К. Б. МакФарлейн, — использовалось для достижения более высокого уровня роскоши»[799]. Сэр Джон Пастон провел последние годы своей жизни в замке Кейстер в комнатах, которые обогревались ярко горящими каминами, а каменные стены были облагорожены гобеленами. Кровати имели навесы и пологи и снабжены матрасами, пуховиками и шелковыми покрывалами. Расставленные в разных местах стулья добавлялись к скамьям и табуретам, покрытым подушками. Дорогие одежды и тонкое белье хранились в ящиках и сундуках. Джон Пастон II просил мать прислать ему некоторые документы, запертые в коробке внутри сундука в его спальне. В других письмах упоминаются сундуки для денег, книг, одежды и отчетных книг. Кухня в Кейстере была в изобилии оснащена медными кастрюлями, посудой, кухонными принадлежностям, вертелами и ножами; кладовые — бутылками, высокими пивными кружками и серебряными блюдами, солонками и чашами. В кладовой их дома в маноре Хеллесдон, Пастоны держали запас серебряных ложек, ножей, столового белья, полотенец, салфеток, подсвечников и бочонков с уксусом[800].

Кроме удобства и роскоши, жилища богатых теперь предоставляли и возможности уединения. Если в крепости лорда Гвинеса XII в. (и во многих замках XIII в.) имелась отдельная комната только для лорда и леди, а для всех остальных — общие спальни, то теперь правилом стали отдельные спальни. Несмотря на отсутствие детей у сэра Джона Фастолфа, в замке насчитывалось 26 спален. Если раньше все домочадцы обедали и собирались в большом зале, то теперь семья спала, ела и отдыхала в господских покоях, в стороне от слуг, арендаторов и других людей низшего сословия. Возможность уединения создала и новую границу между господами и зависимыми людьми, новую дистанцию между богатыми и бедными. В «Петре Пахаре» Вильям Ленгленд выражает сожаление: «Теперь каждый богач ест сам по себе / в личной гостиной, чтобы избавиться от бедняков / и оставляет большой зал»[801].

Как и другие представители новой аристократии, сэр Джон Пастон имел вкус к литературе. Техника Гутенберга еще не заменила писца-копииста, и для переписки книг он нанимал профессиональных писцов и миниатюристов. Один копиист брал один или два пенса за страницу, что делало книги дорогими, но все равно копиист жил в нужде. Настаивая на оплате просроченного счета и в то же время прося прислать какую-нибудь ненужную одежду, он писал: «Я имею большую нужду… Бог знает, кого я только не умолял сохранить вас от всех напастей, с которыми я несколько знаком»[802]. Среди рукописей, которые он переписал для сэра Джона, была книжечка по медицине, и «Большая Книга», которая содержала несколько различных трудов: 26-страничный трактат об обязанностях рыцарства, 120-страничный трактат в четырех книгах о войне, 86-страничный труд о мудрости, 28-страничные «Правила рыцарства» и, наконец, на 90 страницах была поэма Джона Лидгейта «Падения принцев». Другие тома также содержали произведения различных авторов. Некоторые рукописи остались не переплетенными или вшитыми в бумажные обложки[803].

Новая знать наслаждалась выставлением богатства напоказ. Ливрейные слуги крупных лордов нужны были, в основном, чтобы продемонстрировать богатство, как и многочисленные служки в часовне. Среди мелкой знати удобным случаем привлечь к себе внимание были похороны. После смерти Джона Пастона в 1466 г. его тело сопровождали из Лондона в Норфолк «12 бедняков», которые несли факелы, по шести с каждой стороны похоронных носилок. В соборе св. Петра в Норидже панихиду служили монахи, священники, мальчики в стихарях и служки вместе с монахинями из Нормандского госпиталя, нанятые звонари и наблюдатели, увеличивавшие аудиторию. На поминках подавали домашнюю птицу, рыбу, яйца, хлеб и 18 баррелей пива[804].

Семья Пастонов росла и крепла при Тюдорах и Стюартах, временно ослабла во время Гражданской войны, но при Реставрации поднялась к новым социальным вершинам, приобретя титул эрлов Ярмута. В этот момент она пошла по стопам своих знатных предшественников XII в. и запечатлела свою генеалогию. Совершенно так же, как и его коллега XII в., генеалог Пастонов проследил их линьяж до легендарного искателя приключений «Вульстана де Пастона», которого он, не краснея, представил в качестве одного из нормандских завоевателей. Чем больше менялось все вокруг, тем больше все оставалось по-старому[805].

Сэр Джон Фастолф возвысился до знатного положения военным искусством. Джон Пастон достиг того же искусством юридическим. Сэр Джон Пастон был согласен унаследовать знатность и использовать ее для удовлетворения своего тщеславия и потворства своим желаниям. Замок Кейстер засвидетельствовал, таким образом, революцию, произошедшую на протяжении трех поколений и в деталях отразившую крупные перемены, происходившие в Англии и — в других формах — по всей Европе. Новые знатные семьи высшего и низшего уровня жили в лучших материальных условиях, нежели старые, давали детям лучшее образование и даже начали развивать литературные и артистические вкусы (гобелены, витражи, архитектура) вместо занятий насилием. Они продолжали договариваться о браках, первостепенное значение в которых стало придаваться деньгам и статусу (но время от времени и любви), и они продолжали ревностно блюсти и агрессивно оберегать свои собственнические интересы, в основном с помощью судебных тяжб и взяток, заменив ими — хотя и не полностью — нападения и осады. Подкрепленная в Англии майоратом, прочно утвердилась примогенитура. Жены оставались в подчинении у мужей, и в некоторых отношениях их права были урезаны. С другой стороны, они получили защиту с помощью права совместного владения и продолжали нести основную ответственность за управление поместьем и домашним хозяйством.

Глава 14

КУПЕЧЕСКАЯ СЕМЬЯ ВО ФЛОРЕНЦИИ XV века

Черная Смерть и сопутствовавшие ей другие бедствия замедлили, но не остановили экономическое возрождение Европы, которое в XV в. переживало новый подъем. Резкий рост торговли, особенно международной торговли предметами роскоши, способствовал образованию среди богатых торговцев настоящего класса купцов с его собственными семейными обычаями, отношениями и идеологией. Этот класс приобрел особое значение в Италии, самой передовой европейской стране, и более всего — во Флоренции, как ни в одном другом городе; причем жизнь именно Флоренции документирована лучше, чем любого другого средневекового города или региона. Огромный новый пласт информации появился недавно в результате систематического изучения catasto, списка налогоплательщиков 1427 г. Международная команда исследователей во главе с Д. Херлихи и К. Клапиш-Зубер подвергла этот огромный архив компьютерной обработке, результаты которой были изложены в ряде научных работ, и в первую очередь в книге «Тосканцы и их семьи», написанной руководителями проекта.

В дополнение к catasto имеется много других источников сведений о Флоренции, среди которых одним из чрезвычайно ценных являются «книги дел [торгового] дома», которые велись многими купцами — главами семей. Одна из таких книг была составлена Лапо ди Джованни Никколини де Сиригатги, процветающим торговцем шерстью. Ведшиеся с 1379 по 1421 г., его записи о своей деятельности раскрывают семейную жизнь зажиточных горожан того времени и могут уточняться и дополняться информацией catasto и других источников.

Сложное имя Лапо происходит от имени его отца Джованни Никколини деи Сиригатти: он же сам — Лапо ди Джованни, то есть Лапо сын Джованни. В той форме, как он приводит свое имя в предисловии к своей книге, это настоящая генеалогия по мужской линии: «Это книга Лапо ди Джованни ди Лапо ди Никколино де Руцца д’Ариго ди Лукезе ди Бонавия ди Лукезе де Сиригатти»[806]. Его отцом был Джованни, его дедом — Лапо. Его прадед Никколино, торговец шелком, основал ту ветвь семьи, которая носила его имя, отпочковавшись от старого линьяжа Сиригатти, когда в начале XIV в. она переехала во Флоренцию из лежащего поблизости Пассиньяно. Далее Лапо прослеживает свою родословную от Никколини вплоть до жившего в XIII в. Лукезе де Сиригатти — самого отдаленного предка, которого он знает[807].

Богатые флорентийцы, чьи родственные связи имели такое большое значение, уже долгое время использовали фамилии. Среди городского населения Италии и в сельской местности, как и в Англии, фамилии медленно укоренялись. Ко времени данного catasto 37% флорентийских налогоплательщиков поименованы по их «очевидным семейным именам». В Прато же так названы только 19%, а в Монтепульчиано — 7%. Другие идентифицируются сборщиками налогов только добавлением личных имен отцов, а иногда личных имен деда или прадеда. Как и повсюду, дополнительным средством идентификации были наименования профессии или занятия, места жительства или происхождения и прозвища.

Личные имена, особенно первенцев, обычно повторяли имена деда или других предков — обычай, известный под названием «возобновление имени». Если первый ребенок умирал в младенчестве, то же имя давалось более позднему ребенку. Иногда, даже если первый ребенок жил, то же имя давали второму (этот обычай не ограничивался Тосканой, как показывает именослов Пастонов)[808].