Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 50)
На различных миниатюрах наряду с крестьянскими домами нового типа изображаются хлевы, овчарни, конюшни, свинарни, голубятни и печи для обжига или сушильные печи, используемые в сыром климате для просушки зерна, льна, сена, солода и бобов. В крестьянском хозяйстве могут быть пара волов с ярмом и упряжью, плуг с железным лемехом и ножом, деревянная борона, телега, топор, лопата, серп, цеп и другие орудия труда. В интерьере дома теперь больше мебели: стулья наряду с табуретками и скамьями, шкаф с выдвижными ящиками, кровати с матрасами, иногда дополняющими соломенные тюфяки, подушками и пологами, и даже портьеры («цветные ткани»). Пищу принимали по-прежнему на столах на козлах, которые могли быть разобраны и спрятаны[675]. Отчет об одном несчастном случае демонстрирует неудобство этого универсального предмета обстановки: рассердившийся или не в меру оживившийся гость ударил кулаком, и столешница взлетела вверх и повредила ему голову[676].
Миниатюры рукописи «Très Riches Heures» («Очень богатый часослов») герцога де Берри изображают крестьян, обогревающихся у печи в высокой комнате, открытой до потолочных балок, на заднем плане находится большая кровать, покрытая синим покрывалом, и одежда, сушащаяся на вешалке. Другой часослов, Екатерины Клевской, рисует Святое Семейство как дом молодых супругов XV в.: Мария у ткацкого станка, плотник Иосиф выравнивает деталь какого-то изделия рубанком, младенец Иисус играет в ходунках. Дом имеет каменные стены (редкие в Англии, но становившиеся все более обычными во Франции, Нидерландах и Италии), деревянные оконные рамы и деревянный потолок. В каменный камин вделан крючок, чтобы подвешивать чайник. На другой миниатюре из той же рукописи Мария кормит Иисуса, тогда как Иосиф сидит на кресле с круглой спинкой, сделанном из бочки; поблизости находятся ручной рашпер, ножницы для стрижки овец, воздуходувные мехи и шкафчик.
Документальные источники подтверждают рост благосостояния населения. Скотовод из Йорка в 1451 г. перечисляет содержимое своего погреба: ткани, соль, серебряные ложки и другие предметы; в его спальне находится кровать, одеяла, простыни, сундуки, металлический сундук для денег и одежда; на кухне — оловянные блюда, подставки и другое оборудование; где-то еще в доме хранились драгоценности и серебряные предметы[677].
В обзоре нескольких региональных исследований позднего Средневековья P. X. Хилтон пришел к выводу, что хотя только в редких деревенских домах держали слуг, во многих общинах имелось большое число незанятых работников. В деревнях Восточной Англии от 50 до 70% мужчин были слугами или работниками; в 80 деревнях Котсволда слуг держали только в одном доме из восьми, но на каждые 17 хозяйств, арендовавших землю, приходилось 7 безземельных работников. В других районах наблюдается та же картина. На удивление большое число работников составляли незамужние женщины; но не менее удивительно и то, что значительная часть безземельных обоего пола была достаточно обеспечена, чтобы платить налоги по максимальной ставке, то есть ту же самую одну двадцатую движимого имущества, как и крестьяне-арендаторы, которые нанимали их. Это свидетельствует об изменении статуса наемных работников после Черной Смерти[678].
В Лестершире женщины помогали в заготовке сена, прополке, косьбе, перевозке зерна, ведении волов по борозде при пахоте и даже раскалывании камней для починки дорог. Записи суда по делу о грабеже в Омберсли в 1420 г. отмечают, что преступление было совершено, когда «Кристина боронила». Согласно Т. Роджерсу, специалисту по средневековой заработной плате, женщинам, собиравшим урожай, в XV в. платили обычный заработок мужчины. Известно, что жницы и вязальщицы снопов в Минчинхэмптоне в Глостере в конце XIV в. получали такую же плату, что и мужчины, равно как и женщины, специализировавшиеся на покрытии крыш соломой в близлежащем Эвенинге. Однако женщинам-служанкам в маноре, платили меньше, чем мужчинам[679].
Впервые возникшая доступность оплачиваемой работы помогала даже беднейшим крестьянским семьям приобретать дополнительную землю, часто путем присоединения к участкам домениальных земель, сдаваемых в групповую аренду. Однако именно наиболее зажиточные семьи чаще всего находили способы продвинуться вверх. «Наибольшего увеличения имущества, — писал Дж. А. Рафтис в работе об изменениях, происходивших в деревне Апвуд, — достигали уже зажиточные арендаторы»[680]. Их приобретения облегчались ростом богатства и возможностями зарабатывать деньги, а также тем, что они занимали манориальные должности. В Апвуде, как и везде, ведущие жители деревни проявляли «готовность выполнять официальные обязанности за плату», т. е. освобождение, полное или частичное, от рент и повинностей и за возможность покупать или арендовать господскую землю[681]. У чосеровского эконома
После 1400 г., когда широко распространилась коммутация рент и повинностей, деревенские должностные лица начали получать оплату в деньгах. Исследование Э. Де Виндтом деревни Холивел на протяжении 1252–1457 гг. указывает на то, что главными факторами избрания тех или иных крестьян на официальные должности были возраст и экономический статус[683]. Семьи проходили определенные циклы, и случались периоды, когда в семье не было достаточно зрелых мужчин, чтобы занять должность. И поскольку некоторые семьи «обнаруживают удивительную способность выделять из своей среды должностных лиц» на протяжении определенного периода времени, эти мелкие крестьянские аристократы, как и крупная знать, подвергались опасности вымирания из-за отсутствия наследников-мужчин[684]. В Каксхэме единственный свободный арендатор и самый богатый человек в деревне в начале 1300-х годов, Джон ате Грене, расширил свои владения после Черной Смерти, взяв половины виргат и дворы двух исчезнувших семей. Позднее в XIV в. его потомок Джон Грене, переехал в город Хенли, но у него не оказалось наследника мужского пола. Его дочь Джоан продала Каксхэмское владение в 1415 г., прервав связь Грене с деревней и их семейную историю[685].
Некоторые крестьянские линьяжи проявили большую стойкость и продержались достаточно долго, чтобы подняться над классом крестьян. В мидлендской деревне Вигстон одна семья свободного крестьянина впервые появляется в деревенских документах около 1200 г., когда «Раннульфу писарю» дано две виргаты земли, которые он разделил между своими двумя сыновьями, Джоном и Хелиасом. Джон выкупил часть своего брата, и его потомки владели держанием на протяжении более двух столетий, добавив еще две виргаты с усадьбами, причем некоторые из вновь приобретенных земель принадлежали жертвам Черной Смерти. Некий Джон Рендал умер в 1430-х годах, и его сын Ричард переехал в Лестер, где стал бакалейщиком — мелким предпринимателем, и сдал свою землю в Вигстоне в аренду. В этот момент мужская линия пресеклась, но Ричард удовлетворился тем, что хорошо обеспечил свою дочь Элизабет, которая, очевидно, удачно вышла замуж; мы знаем, что ее сын Томас Кент продал землю в Вигстоне торговцу шерстью, который использовал ее, чтобы обеспечить постоянным доходом больницу. А Ричард перед самой его смертью характеризуется в завещании его двоюродного брата как «Ричард Рендольф, джентльмен»[686].
На протяжении всего XV в. зажиточные крестьянские семьи освобождались от обременительных остатков серважа, занимая официальные посты или просто уклоняясь от трудовых повинностей и выплачивая за них денежные штрафы. Чтобы описать новый статус таких преуспевающих крестьян, в английском языке появился новый термин «йомен»
Семьи, как среднего, так и высшего достатка, улучшали условия своей жизни. Кроме приобретения земель, они могли обновить свое жилище, приобрести дополнительных животных и другие предметы домашнего хозяйства, с выгодой женить сыновей и выдать замуж дочерей. В этом социальном слое спрос на наследниц был столь же велик, как и в более высоком, а наследование непрямыми наследниками при отсутствии прямых играло для крестьян ту же роль, что и для баронов. Много лет спустя после первой вспышки чумы в документах манориальных судов продолжали появляться записи, подобные записи о некоей Агнес, вдове Филипа Хипкиса, который умер в 1385 г., оставив усадьбу и другие владения в деревне Хейлсовен. Выплатив налог на его смерть (два вола ценой в 16 шиллингов), «права на имение заявил Джон ле Вард, ближайший наследник, а именно сын ее сестры по крови»[688].