Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 49)

Если чума сама по себе не вызвала социальных беспорядков, то ее последствия их стимулировали. Исследование Р. X. Хилтоном восстания Уота Тайлера в 1381 г. указывает, что за непосредственным поводом восстания — повышением налогов из-за Столетней войны, лежала социальная напряженность, возникшая из-за сокращения населения. Ожидания крестьян, вызванные новыми условиями землевладения и труда, столкнулись с решимостью господ снижать заработную плату, повышать налоги и увеличивать трудовые повинности, иными словами, устранить последствия Черной Смерти. Как показывает Р. X. Хилтон, мятежники были не отбросами крестьянского общества, а скорее «всем населением, чье положение было ниже лендлордов и городских властей»[664]. Многие предводители восставших были зажиточными крестьянами, такими как Томас Сэмпсон из Суффолка, который владел 200 акрами земли, 300 овец и 100 головами крупного скота. Центром восстания был наиболее развитый район Англии — Восточная Англия и графства, окружающие Лондон, где было распространено свободное держание, преобладала рыночная экономика и функционировал открытый рынок земли[665].

Восстание было подавлено, его предводители казнены, но приведенную в движение чумой экономическую волну задержать было невозможно. В условиях нехватки рабочих рук и избытка свободных земель безземельные крестьяне могли требовать не только лучшей оплаты, но и двух существенных изменений ее формы: вместо старой годичной выплаты — поденной, и вместо старого сочетания денег, зерна и продуктов питания — только денежной. Эти реформы дали возможность сельскохозяйственным рабочим перемещаться в поисках оптимальной работы и постепенно поднимали их над статусом серважа. Вооруженный небольшой суммой денег, безземельный крестьянин мог арендовать поле и засеять зерно. Аббатство Хейлсовен, земли которого всегда обрабатывались наемными рабочими, начало сдавать земли в аренду в начале 1350-х годов, что делали и лендлорды с частью принадлежавших домену дворов.

Перед чумой годовая рента и трудовые повинности в Хейлсовене были легкими (частично благодаря сопротивлению попыткам увеличить их): 6 шиллингов 7 пенсов и максимум 18 дней трудовых повинностей от двора в год. Но в других местах и рента, и отработка были значительно больше: до 13 шиллингов и 50 или даже 100 дней отработки[666]. При том, что земля теперь была дешева, а труд в большом спросе, старые рабские повинности на семейное держание быстро уменьшались. В то же время здравомыслящие лендлорды и аббаты обнаружили, что уменьшенные рента и отработки выгоднее, чем необработанная земля, и они даже увидели преимущества в замене трудовых повинностей денежными выплатами или прямой продажей держания.

Новая ситуация на рынке труда в Англии способствовала и другому изменению в сельском хозяйстве, сходному с тем, который мы наблюдали в Импрунете: переход от трудоемкого выращивания зерновых к землеемким производствам — таким, как разведение овец и крупного рогатого скота и производство шкур, мяса, масла, сыра и бобовых на продажу. Результатом стала большая гибкость и эластичность сельской экономики, ощутимо выгодной для крестьянских семей[667].

Поскольку вспышки Черной Смерти возобновлялись с интервалом примерно в 10 лет, повсеместная реакция населения проявилась в записях о браках и рождении детей. Жан де Венетт писал с обычным преувеличением хрониста: «После прекращения эпидемии (1348 г. — Авт.) мужчины и женщины, которые спаслись, женились друг на друге. Среди женщин не было бесплодия, но наоборот плодовитость была сверх обычного. Беременных женщин можно было увидеть повсюду. Родилось много двойняшек и даже тройняшек»[668]. Резко упал возраст вступающих в брак, поскольку аристократы стремились обеспечить себя наследниками, а простые люди считали, что экономические возможности улучшаются. В Прато в конце XIII в. мужчины обычно женились в возрасте около 40 лет, женщины выходили замуж примерно в 25. В 1371 г. средний возраст мужчин, вступающих в брак, упал до 24, а женщин — до 16 лет. После стабилизации количества населения в XV в. брачный возраст снова начал расти, хотя и не до того уровня, который был перед Черной Смертью[669].

Флорентийский купец Джиованни Морелли в своих мемуарах вспоминал, что, когда его дед умер в 1347 г., как раз перед первой вспышкой чумы, ни один из его четырех сыновей не был женат, хотя старшему было 38 или 39. Двумя годами позже женился первый, «потому что он был старшим [сыном]». Следующая вспышка чумы убила старшего сына и двух других братьев, оставив в живых только отца Морелли, Паголо, который был младшим. Чтобы сохранить семью, Паголо должен был жениться, что он и сделал в 1364 г. Каждая крупная эпидемия во Флоренции, как считает Д. Херлихи, вызывала «шквал брачных приготовлений»[670].

Уровень рождаемости, в свою очередь, стимулировался понижением возраста вступающих в брак; в дополнение к этому высокая детская смертность могла ослабить сексуальные ограничения и снизить использование контрацептивов. Морелли сообщает, что перед 1347 г. флорентийки рожали в среднем от 4 до 6 детей, тогда как между 1365 и 1389 гг. жена Маттео ди Никколо Корсики родила 20 детей, из которых выжило только пять[671]. Во время эпидемии количество крещений упало на 12%, а на следующий год — еще больше, отражая разрушенные чумой браки и бегство из города, но на второй год после эпидемии оно вернулось на старый уровень или даже превысило его[672].

Исследование Д. Херлихи флорентийских документов добавляет к этим данным одну интересную загадку. Он обнаружил, что из раза в раз рождаемость достигала пика в год, непосредственно предшествующий новой вспышке чумы. Это происходило перед возобновлением эпидемии в 1457, 1479, 1495–1499 и 1527 гг. Сам эпидемический цикл, заключает он, возможно, испытывал воздействие возобновляющихся циклов брака и воспроизводства[673]. Прилив населения, как кажется, действовал стимулирующе на один или несколько компонентов вектора чумы, создавая роковые приливы и отливы жизни и смерти. Однако еще не установлено, насколько широко распространена была флорентийская модель.

Черная Смерть, прокатывавшаяся из одного конца Европы в другой, часто в сочетании с другими факторами, мощно воздействовала на семью, ее размеры и форму, экономические основы, социальные условия и отношения внутри и вне семьи большим количеством способов, часть из которых уже определена, другие еще предстоит открыть.

Глава 12

ПОЗДНЕСРЕДНЕВЕКОВАЯ КРЕСТЬЯНСКАЯ СЕМЬЯ: 1350–1500 ГОДЫ

Изменяющуюся деревню, дома, их интерьер и повседневную жизнь обитавших в них семей в XV в. неожиданно освещают два источника. Во-первых, возрастает количество переписей движимого имущества, в которых иногда не только перечисляются предметы, но и указывается, в какой комнате они находятся. Во-вторых, новый европейский стиль иллюстрирования часословов (сборников молитв) и псалтирей (сборников псалмов) требовал изображения как замков аристократов, которые заказывали рукописи, так и сельской местности вокруг замков с полями, домами и амбарами, оживленной деятельностью крестьян в разные времена года. Наиболее поразительное впечатление, которое создают эти два источника, — очевидное улучшение физического комфорта.

Деревня теперь оказывается крупнее из-за увеличения числа хозяйственных построек и большего размера самого усадебного дома. Мазанки уступили место более прочным оштукатуренным конструкциям из квадратных в сечении бревен. В дверные проемы иногда вставлены рамы — косяки из обработанных бревен с поперечной балкой, каменные блоки появляются в фундаментах домов, амбаров и сараев. Большее количество домов стало разделяться на две комнаты и даже иногда на два этажа: в помещение для спанья тогда поднимались по приставной лестнице. В этих улучшенных домах старый открытый очаг в центре комнаты заменен каменной печью, конструкция которой была заимствована из замка: она врезалась в стену напротив двери, и дым уходил не через отверстие в потолке, а через трубу, сложенную из кирпичей. Обычными стали шиферные и черепичные крыши; их производство и установка породили в Англии профессиональные фамилии Slater («шиферщик») и Tyler («черепичник»), однако солома по-прежнему оставалась наиболее распространенным материалом для покрытия крыш. Имеющийся в изобилии, легкий, не требующий мощной опоры, этот материал был удобен в обращении, но и соломенные крыши могли стать лучше, если нанять специалиста, что породило еще одну фамилию — Thatcher («кровельщик соломой»). Чтобы улучшить сток воды, соломенная крыша имела высокий скат, придавая дому характерный облик. Солома продолжала использоваться и как покрытие для пола вместе с тростником и камышом, а также как подстилка для спанья людей и животных[674].

На рукописной миниатюре 1460-х годов (в «Книге любви короля Рене Анжуйского») изображен рыцарь, наклоняющий голову, чтобы пройти под притолокой двери, и перешагивающей через высокий порог добротно построенного деревенского дома. То, что стены оштукатурены, хорошо видно по нескольким заметным трещинам. Внутри женщина сидит перед печью, дымоход от которой поднимается над соломенной крышей. В стене пробиты три не застекленных окна, одно большое и два меньшего размера.