Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 48)
На следующий, 1340, год в Импрунете разразился голод и небольшая эпидемия; население, если и не начало сокращаться, то во всяком случае перестало расти. Вынужденные выращивать пшеницу на слишком маленьких холмистых участках, без достаточного капитала, выплачивая высокие ренты, высокие ростовщические проценты и высокие налоги, многие независимые крестьяне уже покидали свои усадьбы, когда в 1348 г. по области прокатилась Черная Смерть. Ее последствия были лишь немногим более тяжелыми, чем последствия голода и эпидемии 1340 г.; результатом этих двух факторов, а также выхода части крестьян из общины по экономическим причинам и стало сокращение числа домохозяйств в Импрунете со 123 в 1330 г. до 101 в 1356 г. Уменьшение числа дворов продолжалось после повторных вспышек Черной Смерти, разнообразных местных бедствий и не ослабевающего давления рент, процентов и налогов. В 1401 г. в Импрунете оставалось только 74 домохозяйства. На этом ситуация, кажется, стабилизировалась. Налоговый список (
Таким образом, чума, увенчавшая экономический и демографический кризис, в конце концов оказала положительное воздействие на экономику Импрунеты и, возможно, всей Северной Италии.
Картина восстановления общества после Черной Смерти в Англии также обнаруживает, согласно новейшим исследованиям, смешанные результаты[652]. В Хейлсовене, мидлендском маноре, который включал город, где проводились ярмарки, 12 деревень и господское поместье, перед Черной Смертью разразился голод, как и в Импрунете. 22 крестьянина умерли в голодный 1317 год. Чума впервые проявилась в мае 1349 г., когда в документах манора — в виде записей о получении «гериота», подати, выплачиваемой после смерти арендатора, — была зарегистрирована смерть 21 мужчины. Можно предполагать, что умерло примерно такое же количество женщин и, возможно, еще больше детей. В июне цифра возросла до 25 мужчин, в июле она уменьшилась до 22, а в августе упала до 3. Итогом была смерть по крайней мере 88 арендаторов из 203, отмечавшихся ранее в судебных записях[653].
Если голод наиболее жестоко поражал беднейшие семьи, то чума одинаково опустошала и богатые, и бедные семьи, косила издольщиков и зажиточных крестьян. Косвенные свидетельства указывают на другую особенность — более высокую смертность среди детей, чем среди взрослых. Почти каждая семья потеряла одного или нескольких своих членов, а некоторые домохозяйства просто исчезли. Известно, что оба, и Том Хиддели, и его жена умерли; то, что его дети тоже погибли, молча подразумевается, поскольку его держание было передано его брату Джону. Смерть Филипа ате Лове, его двух сыновей и одной дочери засвидетельствована, так же как и передача держания другому арендатору. Молодой человек около 20 лет, Томас Ричард, потерял отца вместе с держанием и был отдан под опеку другого жителя деревни, Филипа Томпкинса, который женил его на своей юной дочери Джулиане. Вскоре после этого Томас умер от чумы, оставив годовалого сына, Томаса II. Затем погибли тесть Томаса и брат его жены, и держание тестя и его уцелевший маленький сын были отданы мужу сестры Джулианы, у которых, вероятно, она и нашла прибежище вместе с Томасом II[654].
Тем не менее после катастрофического лета 1349 г. жизнь в Хейлсовене почти полностью восстановилась. Не последовало никаких социальных потрясений. В своем исследовании Хейлсовена З. Рази пишет: «Записи судебных заседаний между августом 1349 и октябрем 1350 г. показывают, что жители деревни убирали урожай и пасли скот. Они женились и рожали детей в браке и вне него. Они варили пиво в неустановленном порядке, совершали нарушения против лендлорда и своих соседей, ссорились и проливали кровь друг друга, ссужали деньги и поручительствовали друг за друга, выбирали присяжных и других официальных лиц в деревне»[655].
Исследование З. Рази проливает особенно ценный свет на механизмы восстановления. Четыре пятых держаний, которые остались свободными из-за смерти арендаторов в 1349 г., были арендованы в следующем же году, причем все, кроме 18, сыновьями и дочерьми, женами, братьями и другими родственниками, или опекунами, назначенными для детей умершего держателя. Хотя число смертей в Хейлсовене было несравненно больше, чем в Импрунете, жизнь в нем, тем не менее, продолжалась почти на том же деловом уровне. Высвободившиеся держания не только были быстро заняты, но они и обрабатывались. Каким же образом, потеряв две пятых рабочей силы, Хейлсовену удалось не только юридически занять все держания, но и производить сельскохозяйственную продукцию? Известно, что в социальном и экономическом планировании появилось два важных новых явления: во-первых, выжившие крестьяне часто собирали свои разбросанные по разным местам арендуемые участки в более компактные группы; во-вторых, на открытых пастбищах были построены заборы, чтобы скот находился в огороженном пространстве — благодаря этому не требовался труд пастуха. З. Рази предлагает еще одну гипотезу: если большинство выживших были взрослые молодые люди, которые были в состоянии справиться с дополнительной работой, особенно с пиковыми нагрузками во время сбора урожая, то они могли обеспечить нормальное производство, особенно при том, что им приходилось кормить меньше ртов[656]. Можно постулировать средневековый вариант закона Паркинсона: число членов семьи, держащей земельный надел, не имеет значения, пока имеется необходимый минимум рабочей силы[657].
Исследования других районов Англии свидетельствует о несколько иных моделях восстановления. В Кибворт Харкорте первая вспышка чумы в 1348–1349 гг. убила 44 мужчины-арендатора. Тем не менее, к концу 1349 г. только одна пятая держаний была свободна. Остальные были разобраны сыновьями, братьями или племянниками, не пришлось даже наделять дочерей. Повторные вспышки чумы в 1354, 1361 и 1376 гг. унесли новые жизни, и найти наследников стало труднее. В одной семье за другой мужская линия прекращалась, и земля переходила к зятю и приемным наследникам. Средний размер держаний вырос с 12 акров перед чумой до 24 акров после нее[658]. Удивительно, но новые арендаторы, которые могли бы разделить большие держания между двумя сыновьями, предпочитали передавать их нетронутыми старшему сыну. Причина этого, вероятно, заключалась в том, что ранее неотчуждаемые общинные земли теперь оказались на рынке, и новые, более высокие размеры оплаты труда создавали капитал для покупки земли младшими сыновьями или для них.
Было ли типичное восстановление от катастрофы столь гладким и свободным от социальных трений, как подсказывают приведенные примеры? Парижский хронист Жан де Венетт отрицает это: «Мир изменился не к лучшему, а к худшему Потому что люди стали еще более алчными и скупыми, чем раньше, даже при том, что они владеют значительно большим. Они стали более завистливы и чаще беспокоят друг друга судебными тяжбами, скандалами, ссорами и жалобами»[659]. Некоторые данные об английских деревнях подтверждают наблюдения французского писателя. Дж. А. Рафтис обнаружил, что в Варбойзе 31 семья исчезла после первой вспышки чумы, а несколько других семей прожили лишь еще одно поколение[660]. Держания временно остались свободными, но вскоре в судебных документах начали появляться новые фамилии, причем в большем количестве, чем число исчезнувших. Дж. А. Рафтис отметил также увеличение числа насильственных преступлений в 1360-е годы: нападений, «неповиновений» должностным лицам, «протестов». В Холивел-кум-Нидингворт за чумой не последовало каких-либо заметных признаков беспорядков, но вкус к судебным тяжбам при защите или претензиях на имущество проявился во всех слоях населения, и иногда приводил к незначительным проявлениям насилия[661]. Другое исследование Дж. А. Рафтиса, касающееся деревни Апвуд в Хантингдоншире, показало рост числа случаев небрежения работой на господском домене, нарушений имущественных прав лендлорда и соседей-крестьян, ссор и нападений — показатель того, что в десятилетия, последовавшие за 1360 г., «над деревней висела атмосфера беспокойства»[662].
После первой вспышки Черной Смерти исчез один из давних институтов английской деревни: практика личного поручительства, предоставления гарантий жителю той же деревни. Хотя З. Рази нашел, что непосредственно после чумы в Хейлсовене она продолжалась, в других местах от нее отказались. Дж. А. Рафтис объясняет это следующим образом: «Поскольку поручительство за другое лицо было, по обычаю, свободным выбором индивида, мы должны предположить, что крестьяне больше не хотели поддерживать друг друга таким способом». Вместо поручительства умножились местные постановления, которые усердно проводились деревенскими властями в жизнь и предусматривали суровые наказания за нарушения прав и другие проступки[663].