Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 33)

Узы, связывавшие мужа-ремесленника и его жену, также отличались от уз, объединявших аристократическую чету. Жена ремесленника вкладывала свой труд в дело мужа, и оба они вносили равный или почти равный вклад при заключении брака в виде приданого и «предбрачного» дара. Средний размер «предбрачного» дара ремесленника (14 фунтов) равнялся 70% приданого (20 фунтов). Более 70% известных «предбрачных» даров ремесленников составляли половину или более размера получаемого приданого. При браках в среде аристократов подобное соотношение составляло только 44%. Другими словами, генуэзские ремесленники отвергали закон, ограничивающий вклад мужа. В аристократических кругах размер приданого дочери придавал престиж семье — это соображение мало занимало отцов из рабочих слоев, занятых объединением всех возможных ресурсов с обоих сторон, чтобы обеспечить материальную основу новой семьи[440].

Различным был подход обоих классов и к уходу за ребенком. Матери из ремесленного сословия сами выхаживали своих младенцев; матери-аристократки отдавали их нянькам или брали кормилицу в свой дом. Многие вспоминают в завещаниях своих собственных нянек и нянек своих детей[441]. Вскармливание младенца, бесспорно, создавало более тесные узы между матерью и детьми, однако несколькими годами позже те же дети выталкивались из родного гнезда в нередко жесткие условия ученичества, из которого сын ремесленника выходил к независимости — браку и основанию собственной семьи[442]. Дочь ремесленника часто должна была ждать смерти одного из родителей, чтобы получить приданое, необходимое для замужества. Выйдя замуж, она, вероятно, получала почти такую же долю власти, что и муж — в отличие от жены аристократа, — благодаря приданому, участию в труде мужа, а иногда и ее положению дочери мастера, за которой ухаживал честолюбивый подмастерье.

Положение вдов и вдовцов также разнилось в обоих классах. У вдовы из рабочего класса были сильные стимулы вновь выйти замуж и, если она не была слишком старой, она, как правило, так и делала, либо забирая своих детей в новый дом, либо приводя нового мужа в старый. Часто вдова выбирала себе в новые мужья ремесленника из цеха ее бывшего мужа (и ее собственного), а иногда и честолюбивого подмастерья. Вдова аристократа, напротив, редко выходила замуж снова, потому что в этом случае она должна была отдать своих детей опекунам, назначенным линьяжем ее мужа. В качестве компенсации, вдовство приносило знатной жене и матери такую степень свободы, которой она не имела никогда раньше[443]. Большинство получало формальную гарантию, обеспечивающую власть над домом и имуществом. Документы начала XIII в. сообщают о Друа Стреджапорко, которая вложила свыше 1000 фунтов в морские предприятия в Испанию, Африку и на Восток; о Джардинии Болето, вложившей 615 фунтов в аналогичные морские предприятия; о Мавилии Лекавелла, которая продавала вино французскому королю, распоряжалась землей и торговым имуществом, вложила 325 фунтов в четыре контракта в Африке и на Востоке, и обучала своих детей делу отца[444]. Жены аристократов редко появляются в генуэзских документах, вдовы аристократов находятся на виду. Разумным выглядит предположение, что жены аристократов значительно лучше разбирались в делах мужей, чем это отразилось в источниках.

Что же касается осиротевших детей, то сироты из рабочего класса после смерти отца либо переживали шок при переезде в новый дом своего отчима, либо боролись за выживание в семье, лишенной своего главы и плохо обеспеченной. Для детей знати трагедия смягчалась тем, что они продолжали жить в том же доме, окруженные со всех сторон заботливыми дядьями, тетками и другими родственниками[445].

Таким образом, в Генуе XII в., по преимуществу торговом городе, одновременно существовали две различные модели семьи. Аристократическая модель, вероятно, может рассматриваться как городская модификация аристократической семьи, распространенной повсеместно, с ее осознанным линьяжем и военизированностью; она подверглась многочисленным мелким изменениям в материальном и социальном окружении, но глубокое влияние на нее оказал только один фактор — обращение к торговле как профессии. Точно так же, как мы увидим, модель семьи ремесленника напоминает универсальную модель крестьянской семьи с ее акцентом на супружеский дом и партнерство мужа и жены и с ее предпочтением соседей и товарищей по труду дальним родственникам.

Условия пограничья в виде новых поселений в глуши были широко распространены в Европе XII в., где шла интенсивная расчистка лесов, сопоставимая по многим показателям с тем, что происходило в Северной Америке семь столетий спустя. На Пиренейском полуострове Реконкиста, то есть освобождение земель от мавританского господства, создало действительно пограничную зону. После изгнания мавров из того или иного района, около замка образовывалось городское ядро, вокруг которого возводились укрепления, их окружали обрабатываемые земли, пастбища, зависимые деревни. Такие новые общины стремились заменить неистовый водоворот войны порядком и стабильностью и заместить присутствие множества военных нормальным составом гражданского общества. Прибывавших сюда различными способами поощряли «создавать дым», то есть приводить жен, чтобы основывать новые домохозяйства.

В поселениях на пограничье горожанки (muger villand) и селянки (muger aldeana) вели примерно тот же образ жизни, что и женщины из более мирных областей: они пряли, ткали, шили, выкармливали младенцев, присматривали за детьми, ходили с ведрами к источнику или фонтану, стояли в очередях к общественной хлебной печи, посещали баню в женский день. Однако, были и различия. Наиболее значительные из них, как в их правовом статусе, так и в экономическом положении, отмечены в книге X. Диллард «Дочери Реконкисты»[446].

В старом испанском судебнике завоевателей более раннего времени, визиготов, говорится, что права женщины должны «учитываться» во всех делах, связанных с наследованием. На практике это вылилось в право делимого наследования независимо от пола, при котором все наследники и наследницы одной степени родства получали равные доли. Пограничные общины строго придерживались этой традиции. Если сын или дочь умирали, оставив детей, дети разделяли имение своих дедов; если замужняя женщина умирала раньше своих родителей, ее доля скорее возвращалась к ее братьям и сестрам, чем переходила к мужу. Наконец, каждый ребенок наследовал раздельно после отца и матери, так что имущество переходило независимыми параллельными потоками[447]. Наследуемое имущество на заре Реконкисты включало военную добычу — домашний скот, рабов, пленных, удерживаемых ради выкупа, — долю всего этого получала и жена, которая помогала оплатить вооружение мужа. Конь и оружие, дававшие мужчине статус «городского рыцаря» (caballero villano), то есть незнатного рыцаря городского ополчения, изымались из делимого наследства как строго мужская часть, но они могли доставаться женщине в составе военной добычи и передаваться ее сыновьям или второму мужу, которому, соответственно, передавался и статус caballero[448].

В результате такого имущественного права значение женщины возрастало в двух отношениях: прежде всего в качестве наследницы, а во-вторых, в качестве посредницы в передаче имущества. Если по всей Европе на волне мужского господства женщины утрачивали многие из своих старых владельческих и наследственных прав, теряли свадебные дары, их вдовья часть сокращалась, то в Испании к этому времени не произошло ничего подобного. Не нашла отклика здесь и новая философия примогенитуры и мужского линьяжа, которая лишала женщин как власти, так и положения в обществе. В пограничной зоне жена пользовалась авторитетом и властью, поскольку муж часто отсутствовал из-за участия в военных походах, из которых не всегда возвращался.

Благодаря системе наследования участие семьи невесты в подготовке брака также получило здесь дальнейшее развитие. Поскольку каждая дочь наследовала значительную долю — четверть, треть, половину — всего, чем владел человек, родители были вынуждены проявлять серьезное отношение к выбору для нее мужа. Испанский обычай заходил настолько далеко, что замужество девушки, не получившее одобрения родителей, давало основание для лишения ее наследства[449].

Визиготское право, предвосхищая церковное на несколько столетий, требовало достаточного обеспечения невесты свадебным даром жениха, который в Испании назывался arras, от латинского arrha «задаток». Дарственные грамоты (cartas de arras) называют землю, дома, деревни, домашний скот, рабов, седла, мулов, коней, одежду, шкуры и десятину[450]. Кастилец обычно добавлял еще один дар: шатер из тонкой кожи, достаточно большой, чтобы в него мог войти вооруженный caballero. X. Диллард полагает, что этот необычный дар подразумевает любовь к домашнему очагу человека, вынужденного постоянно находиться в разъездах по разбросанным поместьям или по делам королевской службы[451].

Свадебный дар мог выплачиваться не сразу или вообще оставаться на словах, целью чего было помешать богатым женихам получить несправедливое преимущество в период ухаживания. Однако семья жениха должна была оплатить расходы на свадебную церемонию, в первую очередь, на свадебный пир. Приданое невесты, которые изымалось из ее части будущего наследства, включало кухонные принадлежности, стеганые одеяла, постельное белье и другие принадлежности домашнего обихода. Богатая невеста могла принести виноградник, сад или загон для скота[452].