Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 32)

Середина Средневековья была эпохой градостроительства. Пришедшие было в запустение римские города Франции и Англии разрастались и перестраивались, на торговых путях и в местах ярмарок появлялись новые города. Монашеское движение создало большие, упорядоченные центры, вокруг которых скапливались ремесленники, купцы, крестьяне. Даже викинги, которые разорили так много городов IX в., основывали новые, например, Дублин, чтобы иметь место для хранения добычи и торговли награбленным. Они вынуждали свои многочисленные жертвы окружать города стенами, значительно повышавшими безопасность, что привлекало переселенцев-дельцов. По всей Северо-Западной Европе к монастырям и замкам лепились скопления жилых домов, мастерских, садов, хлевов и свинарен, или же они скучивались сразу за городскими укреплениями. Просвещенные правители давали вольные грамоты поселениям, которые утверждали свое происхождение в названиях типа «Новый город»: Villeneuve, Neustadt, Villa Nova.

На Апеннинском полуострове возникли или возродились Венеция, Амальфи, Генуя, Пиза и другие города, не существовавшие или незначительные в римское время; они находились на побережье и были защищены со стороны суши болотами, лагунами, утесами или горами. Когда пираты-мусульмане напали на Лигурийское побережье, генуэзские аристократы, которые жили в горах над городом, спустились вниз, чтобы быть на переднем крае обороны; когда же сопротивление превратилось в контрнаступление, возглавляемая маркизом Обертеньи знать приняла на себя командование. Поскольку военное дело было профессией аристократии, это казалось естественным. Что было предугадать труднее, так это то, что генуэзские аристократы, раз спустившись в город для военных действий, так и останутся в нем и займутся коммерческой деятельностью, плавно перейдя от морской войны к морской торговле, на которую они предъявили права как на свою законную монополию. Средневековая пословица гласит: «Генуэзец, значит торговец» («Genuensis, ergo mercator»). Однако в Генуе не было класса урожденных купцов и банкиров, аналогичного тому, который имелся в городах Северо-Западной Европы. Вместо этого в ней имелась городская аристократия, взгляды, привычки и семейная жизнь которой были до определенной степени схожи с зажиточными классами других итальянских городов, но заметно отличались от жизни сельской аристократии[431].

Физической приметой Генуи, отмечаемой всеми приезжавшими в нее, были заметные издалека очертания высоких башен. Возвышаясь над предельным уровнем в 80 футов, который пытались установить городские консулы, шероховатые квадратные башни доминировали над окружающими их укрепленными кварталами, занятыми держащимися вместе разветвленными аристократическими линьяжами. Ядро каждого такого анклава образовывали несколько богатых семей, считавших себя родственными; вокруг них селились менее значительные семьи, часть из них — бедные родственники, часть — зависимые клиенты. Дома выходили на площадь, где находились рынок, магазины, лоджии, печи, сады, бани и церковь[432].

Сторожевые башни строились из грубо обработанного камня, но почти все жилые дома были деревянными, с узким фасадом; они уходили вглубь от улицы обычно на 48 футов. Главная комната (caminata), кухня и арсенал находились на первом этаже, спальни членов семьи и помещения для слуг — выше. Из каждого этажа имелся выход в башню, где в случае необходимости могли укрыться все домочадцы. Тесный, воинственный дом контрастировал с просторным, окаймйенным лоджиями кварталом, частью которого были жилые дома, так же как семья, населявшая дом, была частью линьяжа, занимавшего квартал. «Похоже, что знатный генуэзец жил наиболее полной жизнью не в стенах своего дома, а под кровлей семейного анклава, — пишет Д. Хьюз. — Баня становилась центром семейных сплетен, а лоджии были наиболее пригодным местом для семейных собраний и праздников. Церковь, как и лоджия, которая часто украшалась семейными эмблемами, обеспечивала самоидентификацию семьи с помощью плит с надписями в память об умерших предках, с помощью становящихся все более великолепными гробниц и памятников, с помощью постоянного гудения месс, отмечающих годовщины смерти предков». Скопления знати в Генуе не были исключением. Подобные охраняемые башнями анклавы господствовали в аристократических кварталах других итальянских городов, но в Генуе эта тенденция проявилась раньше всего и была наиболее полно выражена[433].

Семейная ячейка внутри каждого дома была большой и патриархальной. Сыновья жили дома до смерти отца, но и после нее в доме иногда оставалось больше одного сына. Очевидно, количество живущих в доме членов семьи ограничивалось не столько обычаем, сколько физической вместимостью дома. Женатый сын с детьми мог оказаться вынужденным переехать; в этом случае он находил себе дом поблизости. Таким образом, генуэзская семья (в отличие от линьяжа) представляла собой не домохозяйство под одной крышей, но скорее патриархальную родственную группу, включавшую невесток и детей, живших под крышами соседних домов.

Оставался в силе принцип делимости наследства, восходящий к римскому, лангобардскому и франкскому праву, но только в отношении наследников мужского пола. Имущество всегда переходило к сыновьям, а при их отсутствии к братьям, внукам или племянникам. «Имущество аристократов редко выходило за пределы линьяжа»[434].

Линьяж был торговым, социальным, политическим и военным объединением и, чтобы удовлетворять все эти требования, он расширялся и при необходимости образовывал союзы, охватывая то большее, то меньшее количество бедных родственников и клиентов. Когда в 1188 г. тысяча генуэзцев подписались под мирной клятвой, которой Генуя обменялась с мятежной Пизой, треть имен была сгруппирована в блоки по резиденциям линьяжей: за именами глав больших семейств следовали имена лиц, связанных с линьяжем не родственными отношением, а клиентурой[435]. Войны между линьяжами, которые временами сотрясали город, восходили, как и сами линьяжи, к X в., когда поссорились два отца-основателя города, Оберт Висекомес (Висконти) и Оберт де Манесьяно; два столетия спустя их потомки, потомки родственных ветвей и связанных с ними линьяжей все еще продолжали сражаться на улицах и осаждать кварталы друг друга. Обращаясь к папе за разрешением построить собственную церковь, глава семьи Камилла обосновывал это тем, что его семье опасно посещать соседнюю церковь Санта Мария делле Винье[436].

Брачные союзы преследовали как политические и военные, так и торговые цели. Они крайне редко заключались между враждующими линьяжами, чаще же всего — с желательными союзниками. Однажды заключенный союз постоянно поддерживался как для военных, так и торговых целей и сохранялся на протяжении нескольких поколений, а иногда и столетий. Как и везде, обмен приданым и дарами образовывал краеугольный камень брака, и, как и во многих других странах, в XII в. в соотношении того и другого произошли существенные изменения. В Генуе невеста из патрицианской семьи получала два дара: «предбрачный» (antefactum) в деньгах или ценностях и «треть» (tertia) — законные права на одну треть всего имущества мужа. В 1143 г. «треть» была упразднена, а «предбрачный» дар сокращен до половины размера приданого или ста генуэзских фунтов — что из них окажется меньше. Таким образом, и здесь свадебные весы склонялись в пользу жениха, который, нередко еще не достиг 20 лет и потому находился под опекой своего отца или старших братьев. Совершеннолетие наступало в 25 лет. В своих первых путешествиях юноши сопровождали отцов, дядей или старших братьев. Все попытки магистрата дать молодым людям больше имущественных прав вместе с личной ответственностью за совершенные преступления, успешно отражались; патрицианская Генуя оставалась обществом, где доминировали отцы[437].

Семейная жизнь другого крупнейшего социального слоя Генуи — ремесленников, мелких торговцев, купцов и рабочих — существенно отличалась от жизни аристократов. Среди мастеровых линьяжи не существовали, незначительно было и количество расширенных семей, столь важных для знати. Для башмачника, бондаря или торговца рыбой семью составляли жена и дети, жившие под его неширокой крышей. Жена являлась деловым партнером, работая с ним бок о бок; дети тоже помогали ему или отправлялись в качестве подмастерьев в мастерскую с такой же или иной специализацией. Если семья была расширенной, то это происходило за счет того, что взрослый сын оставался в семье, чтобы вести дело, когда престарелые родители уже не могли его продолжать, или в семью вводился зять — с теми же целями[438].

Однако ремесленник принадлежал и к еще одной и большей по размерам группе, нежели его собственное домохозяйство. Эта большая группа состояла не из родственников, но товарищей по профессии. А его церковь, от которой зависело спасение его души и другие блага, как и у аристократов, — была приходской церковью, лишенной для него каких бы то ни было семейных связей. Привязанности ремесленника ярко проявились в завещаниях. Один башмачник, умиравший в 1190 г., имел двух живых братьев, однако завещал свой дом и большую часть своего имущества своему партнеру-башмачнику, а остальное — приходской церкви, «чего никогда не сделал бы ни один аристократ», — говорит Д. Хьюз, которая, исследовав завещания ремесленников, обнаружила, что при отсутствии прямых наследников 14% завещателей оставили свое имущество не родственникам. Меры, предпринимаемые аристократами для обеспечения своей старости, были связаны с родственниками, ремесленники же и их вдовы обычно заключали соглашения со своими товарищами по профессии или соседями, завещая им дом и имущество после своей смерти за постель и место за столом и у очага. 23% сохранившихся завещаний ремесленников делают главными наследниками жен, иногда даже при наличии детей: «награда, о которой аристократы даже никогда не задумывались»[439].