Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 31)
Задача составителей генеалогий, которые нередко сами были членами тех семей, чью родовое древо они исследовали, часто была преисполнена трудностей и даже неудобств. Если какой-либо принц или аристократ хотел, чтобы генеалог нашел родственные связи, чтобы обосновать развод, то сделанные открытия часто заставляли его в ужасе отступать. Генеалог Сибото IV, графа Фалькенштейна (Южная Бавария), проследил предков родителей графа на два поколения по мужской линии, но скромно опустил тот факт, что они происходили от общего прадеда[416].
Тем не менее, если об одних предках аристократов XII столетия требовалось умолчать в составляемых документах, то другие создавали серьезную проблему своим отсутствием. Генеалог большой графской или княжеской семьи мог проследить род по мужской линии вплоть до IX в., нанятый же кастеляном не мог опуститься ниже, чем в X в., а в случае простого рыцаря — редко ниже рубежа XI–XII вв., но вне зависимости от того, насколько глубоко можно было восстановить линию родства на законных основаниях, в какой-то момент исследователь натыкался на глухую стену[417]. Современные ученые заполнили некоторые из этих лакун, зачастую с любопытными результатами: аристократ XII в. имел более знатных предков, чем он сам подозревал, обычно из-за брака между удачливым искателем приключений и принцессой или наследницей большой семьи с избытком дочерей[418]. Но сколь ни подходящей была собранная генеалогом XII в. информация, она не могла разрешить его трудности. Ему был необходим предок-мужчина, открывавший его генеалогическую конструкцию[419].
Он нашел решение, которое повторяется из генеалогии в генеалогию, — вымысел. Графы Фландрские, создатели одной из первых генеалогий в X в., перестроили свое родовое древо в XII в., чтобы восполнить недостаток ранних предков по мужской линии. Был создан — из ничего — непрерывный ряд новых предков. К услугам столь же изобретательных писцов прибегали и другие представители знати, фабриковавшие в первую очередь прародителя, отца-основателя знатного рода. Повторяемая вновь и вновь, эта фигура оставалась всегда одной и той же: успешный искатель приключений, идеализированный и стилизованный под популярного литературного героя XII в. — героического странствующего рыцаря[420].
Этот образ, разработанный и отточенный в поэзии трубадуров, в поэмах Артуровского цикла, в героикоэпических «песнях о деяниях», основывался на реальных прототипах, которых поэты видели в жизни. Правда, обычно эти прототипы требовали некоторой чистки, прежде чем их можно было представить в балладах и эпосе, но по праву рождения они обладали тремя важнейшими качествами: они были отважны, готовы к приключениям и обучены владеть оружием. Они были младшими сыновьями знати, лишенными прав примогенитурой. В Англии их даже не причисляли к знати; на континенте их формальная принадлежность к знати вызывала насмешки из-за отсутствия у них земельных владений, доходов и, соответственно, их обреченности на холостую жизнь. Один моралист XII в. сочувственно отнесся к их судьбе:
«Кто сделал братьев неравными в противоположность братским отношениям по природе?
Наши сыновья должны уступать свое место счастливой судьбе одного из них, единственного богатого. Первый из них перегружен всем отцовским наследием: второй оплакивает истощение богатой патримонии и оплакивает свое безденежное приданое. Но разве природа не наделила сыновей поровну? Природа дает поровну всем…
[Вы не должны] делать неравными в наследстве тех, кого вы сделали равными в именовании братьями, тех, кого вы и впрямь сделали схожими по случайности рождения. Вы не должны скупиться на их совместное владение тем, чему они являются совместными наследниками»[421].
Для этих лишенных наследства младших сыновей единственным выходом, к которому они и стремились, было жениться на наследнице и таким путем стать тем, в чем им было отказано: главой семьи, не юношей
Замок, описываемый Ламбертом Ардрским в его «Истории графов Гвинских», не принадлежал к числу современных каменных строений, а был старым деревянным укреплением X в. с рвом и двором. На втором этаже зал и подсобные помещения (кладовые для хранения мясных продуктов, другой провизии, напитков) располагались над кладовыми, находящимися на первом этаже, с ящиками, бочонками и прочими предметами домашнего обихода. К залу примыкал «большой покой, в котором спали господин и госпожа», и «дортуар для фрейлин и детей», другими словами, детская. Чердачный этаж, предназначенный по преимуществу для молодежи, был разделен на две части, и снабжен, видимо, соломенными тюфяками. В одной половине жили сыновья владельца замка, «когда они того хотели», а также стражники и слуги; во второй — дочери, «потому что им это вменялось в обязанность: здесь за ними могли следить, пока они не будут достойно выданы замуж[423]. В замке имелся только один «большой покой» — он предназначалась лишь для одной супружеской пары. Наследник не мог жениться, пока не умер его отец, если только он не находил наследницу и не получал дом и собственную спальню. Именно так поступил старший сын графа Балдуина Гвинского, Арнуль Ардрский, который в 1194 г., когда его отец еще был жив, женился на наследнице замка Бурбург, чей брат умер[424].
Для старших сыновей, таким образом, брак на наследнице был большим удобством, но для младших сыновей — острой необходимостью, иначе они должны были всю жизнь оставаться холостяками. Их было много повсюду. Ламберт де Ватгрело, мемуары которого содержат много сведений о современной ему низшей знати, упоминает о нескольких семьях из числа его родственников, в которых было от 5 до 11 детей[425]. За исключением тех, кто пошел по церковной линии, все молодые люди знатного происхождения, как наследники, так и их младшие братья, проходили период бродяжничества, часто с наставником, выбираемым для того, чтобы вовлечь их в игру в странствующих рыцарей: с войной, турнирами, приключениями. Путешествуя вместе с другими компаниями молодых людей, юные рыцари вели жизнь, в которой удовольствие смешивалось с насилием, смерть была обычным делом, и над всем царило буйство[426]. Обычно старшие сыновья среди этих странствующих рыцарей со временем наследовали поместья, хотя иногда и через долгое время. Арнулю Ардрскому было уже за тридцать, когда он женился на наследнице Бурбурга[427]. Для младших сыновей «юность» почти всегда растягивалась, заканчиваясь иногда только со смертью.
Написанная в то же время «История маршала Гийома» рисует живую картину жизни такого младшего сына. Четвертый сын должностного лица при английском дворе, Гийом был послан в Нормандию для обучения: он должен был стать оруженосцем своего богатого и могущественного двоюродного брата. Посвященный в рыцари в преддверии своего первого сражения, Гийом сражался хорошо, но допустил грубый промах, не забрав никакой добычи; его товарищи с юмором посоветовали ему, как вести себя впредь. С тех пор Гийом не забывал забирать коней, оружие и пленников, за которых можно было получить выкуп, как на войне, так и на турнирах. К тому времени, когда ему исполнилось 26 лет, он был уже ветераном странствующих рыцарей, и Генрих II избрал его в качестве наставника для своего старшего сына; они странствовали по Франции и Фландрии, принимали участие в турнирах и сражениях, включая восстание против отца юного Генриха. Гийом объединился с еще одним рыцарем, и они вместе объезжали турниры: за 10 месяцев они взяли в плен 102 рыцаря. Своими подвигами Гийом заслужил большой почет, но он оставался «юношей», то есть человеком безземельным и неженатым. Ему уже было за сорок, когда служба королю принесла ему и фьеф, и богатую невесту. Пережив трех своих старших братьев, он унаследовал также должность маршала и поместье[428].
Редко кто из товарищей Гийома по армии младших сыновей был столь удачлив. Большинство растрачивали свои зрелые годы «в турнирах и войнах», в крестовых походах, охоте, кутежах и разврате и умирали молодыми. Ламберт де Ваттрело упоминает несколько таких случаев, в том числе своего собственного брата, который погиб в битве, и десять братьев своего деда по материнской линии, память о которых была увековечена в стихах: все они погибли в один день и в одном сражении[429]. Как бы ни сложилась их судьба, они были мучениками новой системы примогенитуры. В то же время, по иронии поэзии, они олицетворяли в жизни идеалы, воплощенные в фиктивных предках знатных семей.
Многие из их сестер также были мученицами, хотя их судьба и не была столь драматична. Поскольку семьи стремились выдать замуж всех своих дочерей, но женить только одного сына, брачный возраст невест упал, а женихов возрос, приданое обесценилось, число старых дев умножилось. Женские монастыри не могли удовлетворить растущую потребность, и во Фландрии появилось новое социальное явление — бегинаж (название происходит от имени Ламберта Беге, основателя ордена). Бегинка была монахиней без монастыря. Живя в целомудрии безрадостной и одинокой жизнью, она представляла собой женский вариант младшего сына, ставшего странствующим рыцарем[430].