Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 30)
Для Грациана главная из проблем, связанных с браком, — что именно составляет брак — представляется загадкой. Он отвечает: взаимное согласие обеих сторон. Согласие было требованием, установленным и римским законодательством, и отцами церкви, но Грациан сделал гигантский шаг вперед, переступив порог от пассивного согласия к активному. Ни римское право, ни отцы церкви, ни общественное мнение не считали согласие вступающих в брак препятствием родительскому решению. Детей учили повиноваться, и каждая молодая пара рассчитывала на помощь своих родителей, чтобы обеспечить экономическую основу своего союза. Учитывая, что почти все женщины, выдаваемые замуж, были очень молоды, брак, полностью свободный от влияния семьи, был невозможен.
Тем не менее, комментируя дело Журдена, Грациан придает учению о согласии новый яркий оттенок, говоря, что даже «отцовская клятва не может принудить девушку выйти замуж за того, за кого она не согласна выйти»[404]. В глазах Грациана, согласие было не только обязательно для признания брака действительным — это была единственная и неотъемлемая сущность брака[405]. Чтобы пояснить свою мысль, Грациан приводит крайний гипотетический случай: пара обменялась клятвами в полной тайне. Действителен ли их брак? Да, отвечает Грациан, они сами сообщили браку таинство. Он добавляет две оговорки. Акт физического соединения
Св. Августин, рассматривая вопрос о вступлении в брак только ради секса, решил, что такой брак, «вероятно», действителен. Грациан вычеркивает «вероятно», но настаивает, что должна присутствовать «супружеская привязанность». Молодая чета, наслаждающаяся сексом и ощущающая духовную привязанность друг к другу, должна быть названа «не развратниками, а супругами»[407].
Таким образом, согласно Грациану, молодые люди, испытывающие друг к другу половое влечение и чувствующие духовную привязанность, могут жениться в полной тайне без содействия или разрешения кого бы то ни было: семьи, друзей, феодального сеньора или святой церкви. Это учение отличалось радикальностью, сколь бы оно ни было логичным для Грациана. Является ли конкубинат формой брака? Грациан принимает вызов и поддерживает решение, содержащееся в Кодексе Юстиниана. Если «супружеская привязанность» имеет место, то отношения с наложницей являются неформальным и несовершенным, но все же действительным браком. Пока мужчина ограничивается одной наложницей, заявляет Грациан, его не следует лишать причастия[408].
«Декреты» Грациана оказали немедленное и огромное влияние, особенно на изменение отношения клириков и массы населения к свободному согласию на брак как основе законного брака. Но, разрешая одни проблемы для церковного суда, Грациан создавал другие. Далеко не всегда было легко различить «неформальный» брак и случайные сексуальные отношения, и эти различия было трудно сформулировать в качестве абстрактного принципа, которым могли бы руководствоваться суды при вынесении своих решений.
Примерно через десять лет после «Декретов» Грациана появился другой компендиум, оказавшийся соперником первого. Его автором был Петр Ломбардец (около 1095–1160), как и Грациан, питомец Болонского университета, а ко времени написания этого труда — парижский епископ и доктор теологии в школе при Соборе Парижской Богоматери. «Четыре книги изречений» («Sententiarum Libri IV») Петра стали стандартным учебником теологии в средневековых университетах. В вопросе брака Петр исходил из учения Грациана, но отступил от него в двух важных пунктах. По его мнению, физическое подтверждение брака не может быть важным для признания его действительным, иначе была бы брошена тень на брак Иосифа и Марии (Грациан критиковал этот взгляд с теологических позиций). На практическом же уровне, если человек заключил брак с одной женщиной, но оставил его неподтвержденным, а затем заключил другой брак и подтвердил его, то, в соответствии с Грацианом, действительным должен считаться второй брак — в глазах большей части клира и мирян это решение было крайне неудовлетворительным. Предположим, например, пару детей из знатных семей, родители которых провели их через свадебную церемонию, чтобы осуществить взаимно желательную передачу имущества; и предположим, что мальчик-жених умирает и оставляет девочку-невесту девочкой-вдовой. Должна ли она получить свою вдовью часть — треть имущества ее мужа?[409]
Для окончательного решения вопроса только учения Грациана о согласии казалось недостаточно. Что требовалось, так это более весомое доказательство законности брака. Чтобы удовлетворить эту потребность, Петр Ломбардец выдвинул теорию о «согласии в настоящем». Согласие, занесенное в брачный контракт, показалось ему предварительным: оно было только «словами о будущем»
Этого было достаточно. По мнению Петра Ломбардца не требовалось никаких церковных формальностей, никаких ритуальных действий: только недвусмысленное заявление. Благословение — это хорошо, приданое и дары имеют ценность, но непреложны только «слова о настоящем»[410].
На протяжении нескольких десятилетий как Грациан, так и Петр Ломбардец имели своих сторонников (Грациан по преимуществу в Италии, Петр — во Франции), которые не могли придти к окончательному решению. Наконец папа Александр III (понтификат в 1159–1181 гг.) сформулировал нечто вроде компромисса замедленного действия. Во-первых, подтвердив нерасторжимость брака, он признал «слова о настоящем» Петра Ломбардца сущностью брака при минимальном возрасте жениха — 14 лет, невесты — 12 лет. Но немного позднее он по существу принял большинство положений Грациана, заявив, что «слова о будущем», данные уже в возрасте 7 лет, также создают действительные брачные узы, если за ними последовало физическое подтверждение. Тем самым церковь официально приняла два различных способа заключения брака[411].
Однако, более важным, чем эта путаница, было общее согласие. М. М. Шиэн пишет о брачных доктринах, принятых Грацианом, Петром Ломбардцем и папством: «Кажется мало вероятным, что и [в XX в.] осознаны все последствия этих решений XII в.»[412].
Тем временем другие французские король и королева вновь подняли вопрос о родственных связях, начав новое дело о королевском разводе. Людовик VII (правил в 1137–1180 гг.) и Элеанора Аквитанская, прожив 15 лет в браке, который был благословлен только дочерьми, и надоев друг другу, обнаружили, что они состоят в родстве четвертой и пятой степени, которое ранее было упущено из виду. В ужасе отшатнувшись друг от друга, они твердо отказались от примирения, предложенного папой Евгением III, и с помощью их собственного и дружески настроенного архиепископа Сана собрали церковный собор, чтобы санкционировать развод. Элеанора немедленно вышла замуж за Генриха II Английского, забрав с собой Аквитанию как свою унаследованную собственность и создав тем самым знаменитую «Анжуйскую империю» по обе стороны Ла-Манша. Так, столь неустанно насаждаемая церковью и столь безрассудно расширяемая до неразумных пределов экзогамия породила политическое событие, которое было окончательно исчерпано только двумя столетиями войны[413].
Примеру Людовика и Элеаноры немедленно последовали другие. Установление или создание генеалогий — причем свидетелей и документы можно было легко купить — обеспечило работой целую армию законников и писцов. Дело, которое явилось последней соломинкрй, касалось еще одного французского короля, великого Филиппа Августа (правил в 1180–1223 гг.). Отказ от второй жены, Ингеборг Датской, по капризу, на следующее утро после свадьбы, вызвал конфликт сначала с папой Целестином III, а затем с грозным Иннокентием III.
Последовал 20-летний спор, который закончился только после случайной смерти третьей жены Филиппа и рождения внука-наследника[414]. Но всем уже было довольно седьмой степени родства, которая вызывала неприятности не только в высших кругах, но и в низших слоях населения. Созванный Иннокентием в 1215 г. для решения массы вопросов, IV Латеранский собор суммарно снизил степень родства, не допускающую брак, с семи обратно до четырех, положив тем самым конец одной из самых странных страниц в долгой истории табуирования инцеста. Собор также призвал к одариванию невест и публичным, в церкви, свадьбам с объявлением согласия обеих сторон и оглашением. Последнее было обычаем, имевшим распространение в Северной Франции и в Англии. Священник зачитывал объявление о предстоящей свадьбе в церкви в воскресенья или праздники, и предполагалось, что прихожане сообщат ему, если есть какие-то препятствия к браку, например, предшествующее данному соглашение одной из сторон. Подобная публичность делала тайный брак невозможным, но собор и так почти запретил тайные браки. По вопросу же о моногамном конкубинате собор не произнес ни слова и оставил моральную и юридическую головоломку, которая раздражала специалистов по каноническому праву и церковные суды еще триста лет[415].