Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 29)
В Италии имевшая корни в сельской местности аристократия с выгодой для себя приспособилась к жизни в городах и к занятиям торговлей. Во всех других областях Европы новый класс купцов формировался по преимуществу из представителей низших сословий, пробивавших себе путь наверх самостоятельно и начинавших уличными разносчиками и ремесленниками, — они, кстати, тоже превратились в крупное городское сословие. Наиболее многочисленную группу составляли ремесленники, связанные с производством тканей и сосредоточенные во Фландрии и Италии; к ним относились ткачи, сукновалы, красильщики и аппретурщики. Работая у себя дома, в семье, они закладывали основы примитивной формы массового производства и во многих отношениях представляли собой зачаток европейского пролетариата.
Сельская местность, как и города, испытывала экономический подъем. От Северного до Средиземного моря расчищались леса, осушались болота, основывались деревни, что превращало многие семьи в жителей приграничной полосы. Особенно примечателен в этом отношении Иберийский полуостров, где с началом Реконкисты от мавров возникла постоянно передвигавшаяся пограничная зона.
Улучшение способов обработки земли вместе с техническими инновациями, такими как упряжная лошадь, колесный плуг, трехполье, способствовали большей стабильности экономических основ знати: земледелие заменило грабеж, который становился невозможным в более упорядоченном мире. В то же время новая политика знати в вопросах наследования породила странную побочную проблему — младших сыновей. Раньше знатный юноша практически не выделялся среди своих братьев и сестер; теперь же, лишенный наследства, он превращался в не имеющего корней искателя приключений, источник беспокойства для высшего класса. Его сестры создавали вторую проблему: молодые женщины брачного возраста оказывались в безвыходном положении в мире, где только часть молодых мужчин обладала средствами для жизни. Возрождение приданого вместе с отказом от части вдовьих прав и от утренних даров были уступками дочерей и их родителей новой ситуации. Знатные женщины снова попали в зависимость от своих родственников, особенно отцов, которые должны были найти, а точнее говоря купить им мужей или, если мужей не находилось, обеспечить им достойное место в монастыре.
Одновременно церковь ощутила обострение проблем брачного права и брачных обычаев. К 1100-ому году революция завершилась, в результате чего церковные суды и каноническое право, предпочитавшиеся населением, заслонили светскую юрисдикцию по всем вопросам, касающимся брака. Правовой сдвиг произошел как раз в тот момент, когда вопросы брака стали многочисленнее и острее.
Один из них был особенно неудобен, поскольку касался самих церковных рядов. Хотя брак был давно уже запрещен для высшего духовенства и считался крайне нежелательным для низшего, многие священники женились, другие содержали наложниц, обычно с одобрения своих прихожан. В 1049 г. папа Лев IX осудил брак священников, а в 1123 и 1139 гг. Латеранские вселенские соборы вынесли решение о том, что священнический сан является непреодолимым (аннулирующим) препятствием для брака и наоборот.
Более общим вопросом была необходимость согласия обеих сторон на брак; этот принцип все еще крайне неохотно принимался родителями из высшего класса. Еще одной проблемой являлись родственные отношения, поскольку крайность церковного запрета на браки родственников до седьмого колена, вызвала непредвиденные неприятности. Наконец, оставался вопрос о нерасторжимости брака — церковное слово приходило в неразрешимое противоречие с фундаментальным требованием к королевскому и аристократическому браку — рождению наследников. Битва, которую вел в IX в. Хинкмар Реймсский, была далеко еще не выиграна и в XII в. Короли и аристократы были настроены решительно; они хотели иметь возможность манипулировать браком в своих интересах, материальных, семейных и сексуальных, как они это делали раньше.
На двадцатом году своего брака с королевой Бертой Фрисландской Филипп I Французский (правил в 1060–1108 гг.) влюбился в жену графа Анжуйского, отверг Берту, заточил ее в замок и то ли с согласия графа Анжуйского, то ли без него сочетался с графиней, дамой по имени Бертрада, вторым браком. Ему удалось собрать на свадьбу, чтобы благословить брак, большую часть церковных иерархов своего королевства за одним примечательным исключением. Епископ Иво Шартрский ответил на приглашение короля резким, даже вызывающим отказом: «Ты не увидишь меня в Париже, как и твоя жена, о которой я не знаю, может ли она быть твоей женой Я не приеду, пока не узнаю, установил ли общий совет, что ты и твоя супруга разведены на законных основаниях и что ты и та женщина, на которой ты хочешь жениться, можете на законных основаниях сочетаться браком». Иво завершает послание короткой проповедью о похоти, напоминая королю, что Адам, Самсон и Соломон потерпели несчастья из-за женщин[398].
Запугать Филиппа не удалось, но Иво получил поддержку от папы Урбана II, который отлучил Филиппа от церкви. Филипп по-прежнему не сдавался. Когда Берта, первая жена, умерла, вопрос о браке с Бертрадой мог быть решен, но ни Иво, ни Урбан не хотели разрешать его. Отлучение продолжалось, и в конце концов Филипп пошел на действия, символизировавшие его покаяние. Босоногий и в облачении кающегося грешника, как Генрих IV в Каноссе, он поклялся прекратить свою «плотскую и беззаконную связь». Бертрада поклялась в том же, однако они продолжали жить вместе вплоть до смерти Филиппа два года спустя[399].
Таким образом, XII в. начался сенсационным скандалом, который обратил внимание Европы на крайнее противоречие во взглядах правящих мирян, с одной стороны, и христианской церкви, с другой, на самые фундаментальные проблемы брака и развода. Короли, знать и все жители в целом считали, что муж может, если захочет, развестись со своей женой. Церковь категорически не соглашалась с этим.
Одновременно церковь имела дело и с другими брачными проблемами. Дочь Журдена I, нормандского принца Капуи, упорно возражала против планировавшегося в интересах политики ее отца брака с герцогом Гаэты. Урбан II хорошо относился к Журдену по своим собственным причинам, но в данном случае он мужественно поддержал девушку и аннулировал брак. Но вопрос в целом остался открытым: насколько далеко в своих настояниях может заходить родитель, чтобы заставить дочь (или сына) согласиться с его доводами?[400]
Раздражение вызывал и еще один вопрос. Полигамия исчезла, но конкубинат сохранялся, причем в форме, менее вызывающей с точки зрения морали, но более неприемлемой с точки зрения закона. Никто больше не содержал множество наложниц, и никто открыто не имел и жену, и наложницу. Но короли, знать и все общество в целом полагали, что для неженатого человека вполне допустимо иметь любовницу. Св. Иероним назвал наложницу «проституткой одного мужчины», но закон и обычай всегда делали различие между той и другой. Гражданский Кодекс Юстиниана, который с большим запозданием попал на запад в XI в., следовал римской традиции, рассматривая конкубинат как брак второго сорта. И действительно, для большинства это казалось разумным: если сексуальные отношения ограничены одним партнером и длительны, почему же не называть их браком? Но в таком случае, могут ли они быть прекращены просто по решению одной из сторон (разумеется, мужчины)?
За этим следовал еще один вопрос: секс сексом, но что составляет брачный союз? Когда женщина, как, впрочем, и мужчина, может считать, что брак в действительности состоялся? Неформальная или тайная свадьба, часто без свидетелей, была среди крестьян старым обычаем, который все больше и больше беспокоил церковные суды[401].
В верхах общества церковь обнаружила еще одну проблему, унаследованную от предшествующего времени и созданную стремлением ограничить степени родства, при которых родственники не могли вступить в брак. Определение инцеста было расширено сначала св. Бонифацием в VIII в., а затем еще раз в IX в. Ныне же Иво Шартрский нечаянно привлек внимание к возможности развода по причине родственных связей, упомянув о них в деле Филиппа — Берты — Бертрады, чтобы усилить аргументы против повторного брака Филиппа. И действительно — как это ни странно — родственные связи между Филиппом и первым мужем Бертрады, графом Фульком Анжуйским были обнаружены[402]. То, что церковь поставила столь иллюзорную препону (напоминающую, однако, о деле Стефана Овернского в IX в.) при судебной процедуре, развязывало руки искателям разводов и их адвокатам. Мужьям, желающим освободиться от своих жен, было достаточно всего-навсего отыскать некое подобие отдаленной, почти неуловимой связи — короткой интрижки, крестного родителя, предка, затерявшегося в тумане древности, — или нанять ловкого человека, чтобы состряпать таковую.
Два величайших интеллектуальных светоча Средневековья набросились на эти — inter alia[403] — проблемы в двух классических произведениях церковной литературы. Первый, Грациан, завершил в Болонье свой объемный труд «Concordia discordantium canonum» («Согласование противоречащих канонов»), который получил название «Декретов» («Decretum») Грациана. Они появились в 1140 г. и состояли из собрания почти 4000 извлечений из решений вселенских соборов, папских постановлений и других источников, объединенных комментарием, который был призван соединить их в целостное изложение христианских правовых принципов.