Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 102)
От неожиданности он затормозил так резко, что завизжали шины.
– Нет! – воскликнул он. – Господи, я никогда не был так счастлив, как в эту минуту.
За Ниццей дорога, бежавшая вдоль кромки синего моря, стала подниматься в гору, карнизом огибая уступ средней высоты. Но Томми резко свернул к берегу, выехал на тупой мыс и остановился у тыльной части небольшого прибрежного отеля.
На миг откровенность происходящего испугала Николь. У стойки какой-то американец вел нескончаемую дискуссию с портье по поводу курса обмена валют. Пока Томми заполнял бланки регистрации – свой на настоящее, ее на вымышленное имя, – она стояла поодаль, внешне спокойная, но внутренне чувствуя себя несчастной. Их номер, выходивший окнами на море, был почти аскетичным и почти чистым, окна были затенены, чтобы солнечные блики, отражавшиеся от воды, не слепили постояльцев. Непритязательное пристанище для непритязательных удовольствий. Томми заказал два коньяка и, когда дверь за официантом закрылась, уселся в единственное кресло – загорелый, покрытый шрамами, мужественно-красивый, с выгнутыми дугой бровями, одна чуть приподнята – ни дать ни взять приготовившийся к проказам дух-озорник Пак или нешуточный сатана.[71]
Не допив коньяк, они вдруг оба поднялись и двинулись навстречу друг другу, а уже в следующий миг сидели на кровати, и он осыпал поцелуями ее колени. Ее сопротивление было недолгим, как агония обезглавленного животного, и вскоре она уже забыла и о Дике, и о своем новом плутоватом взгляде, и даже о Томми, а лишь все больше и больше, минута за минутой, отдавалась происходящему.
…Когда он встал и, подойдя к окну, раздвинул жалюзи, чтобы посмотреть, что за шум нарастает под их окном, она мысленно отметила, что он смуглее и крепче Дика, солнечный свет выгодно оттенял мускулы, похожие на скрученные веревки. Был момент, когда он тоже забыл о Николь. Через секунду после того, как его плоть разъединилась с ее плотью, у Николь возникло предчувствие, что все будет не так, как она себе представляла. Она испытала безотчетный страх, предшествующий всякому эмоциональному потрясению – радостному или печальному – с той же неизбежностью, с какой раскат грома предвещает грозу.
Осторожно выглянув с балкона, Томми доложил:
– Вижу только двух женщин, которые сидят на нижнем балконе в креслах-качалках и беседуют о погоде.
– И это они производят такой шум?
– Нет, шум идет откуда-то из-под их балкона. Вот послушай.
– Это американцы.
Лежа на спине и широко раскинув руки, Николь глядела в потолок; от испарины пудра на ее коже превратилась в молочную пленку. Ей нравились пустота этой комнаты, жужжание одинокой мухи где-то над головой. Придвинув кресло к кровати, Томми смахнул с него одежду, чтобы сесть. Малость этой кучки их общей одежды на полу – ее невесомое платье, сандалии и его брюки – тоже нравилась ей.
Разглядывая ее удлиненный белый торс, резко переходящий в загорелые бедра с одной стороны и заканчивающийся таким же загорелым лицом в обрамлении темных волос – с другой, он вдруг рассмеялся, а потом сказал серьезно:
– Ты похожа на новорожденную.
– С плутоватым взглядом.
– Ну, это я исправлю.
– Плута очень трудно исправить – особенно если он сделан в Чикаго.
– Я знаю все лангедокские народные средства.
– Поцелуй меня, Томми. В губы.
– Как это по-американски, – сказал он, исполняя ее просьбу. – Когда я в последний раз был в Америке, мне там встречались девушки, которые готовы были искусать тебя и дать искусать себя до крови, но дальше – ни-ни.
Николь приподнялась на локте и сказала:
– Мне нравится эта комната.
– На мой вкус, немного бедновата. Но я рад, что ты не дотерпела до Монте-Карло, дорогая.
– По-твоему, только немного? А по-моему, она восхитительна именно своей пустотой – как те голые столы, которые любили рисовать Сезанн и Пикассо.
– Ну, не знаю. – Он даже не пытался понять ее. – Опять этот шум. Черт, там что, кого-то убивают?
Он снова подошел к окну и доложил:
– Кажется, там дерутся два американских матроса, а многочисленные товарищи их подзадоривают. Наверняка они с вашего линкора, стоящего здесь на рейде. – Обернув полотенце вокруг бедер, он вышел на балкон. – Их курочки тоже с ними. Теперь, кажется, так принято: женщины следуют за кораблем с места на место – но что это за женщины! При их-то матросском жалованье они могли бы найти себе что-нибудь и получше! Видела бы ты, какие женщины сопровождали армию Корнилова! Меньше чем на балерин мы даже не смотрели!
Он знал столько женщин, что само это слово для него ничего не значило, и это радовало Николь: значит, она сможет удерживать его до тех пор, пока ее личность будет превосходить для него привлекательность ее тела.
– Ну-ка, наподдай ему по самому болезненному месту!
– Дава-а-ай-дава-а-ай!
– Эй, правой, правой бей!
– Ну же, Дульшмит, сукин ты сын!
– Та-а-ак! Та-а-ак его!
Томми вернулся в комнату.
– Похоже, нет смысла здесь оставаться, согласна?
Она согласилась, но прежде чем начать одеваться, они снова прильнули друг к другу и на недолгое время почувствовали себя не хуже, чем в каком-нибудь дворце…
Наконец одевшись, Томми снова вышел на балкон и воскликнул:
– Вот это да! Эти две дамы в качалках даже с места не сдвинулись! Пытаются делать вид, что ничего не происходит. Они приехали сюда экономно провести отпуск, и весь американский флот в полном составе вместе со всеми шлюхами Европы не смогут им его испортить.
Он вернулся к ней, нежно обнял и зубами поправил упавшую с ее плеча бретельку. Но тут воздух снаружи расколол какой-то резкий звук – кр-р-рэк – бу-м-м-м! Это линкор давал сигнал к возвращению на борт.
Теперь внизу под окном настал и вовсе ад кромешный: корабль снимался с якоря, а никто не знал пока, к каким берегам он направляется. Официанты в панике требовали расчета, в ответ слышались проклятия и возмущенные отказы, шелест отбрасываемых счетов – слишком больших и звон швыряемой мелочи – явно недостаточной; тех, кто уже не держался на ногах, товарищи волоком волокли к шлюпкам, и сквозь весь этот гам прорывались короткие рубящие команды патрульных военно-морской полиции. Наконец первая шлюпка отчалила от берега под крики, рыдания, визги и обещания женщин, столпившихся на краю пирса, машущих руками и пронзительно вопящих вслед отплывающим.
Томми увидел девушку, ворвавшуюся на нижний балкон, размахивая салфеткой, но прежде чем он успел полюбопытствовать, заставило ли хоть это пошевелиться англичанок в качалках, раздался стук в их собственную дверь. Истерические женские голоса умоляли открыть ее, и на пороге показались две девчонки, тощие, грубые, скорее не найденные, чем потерянные. Одна из них от рыданий не могла произнести ни слова. Другая с тяжелым американским акцентом неистово умоляла:
– Пжалст, можн’ам помахать с вашго блкона? Пжалст! Там наши парни! Помахать, пжалст. Дргие комнты все заперты.
– Милости просим, – сказал Томми.
Девушки ринулись на балкон, и жуткую какофонию внизу прорезали два визгливых дисканта.
– Чарли, я здесь! Посмтри вверх, Чарли!
– Телегрфируй в Ниццу до встребвнья!
– Чарли! Он меня не видит.
Вдруг одна из девиц, задрав юбку, с треском разорвала свои розовые трусики и отчаянно замахала ими, как флагом, вопя:
– Бен! Бен!
Когда Томми и Николь покидали комнату, этот импровизированный флаг все еще трепетал на фоне синего неба. На это стоило посмотреть: нежно-розовый, словно плоский кусочек живой плоти, лоскут, соперничающий с торжественно ползущим вверх по мачте линкора звездно-полосатым полотнищем.
Обедали они в Монте-Карло, в новом приморском казино… а потом, гораздо позднее, купались в Больё, напротив Монако и расплывчатого контура Ментоны, в белой лунной воронке, образованной венцом бледных валунов, окружавших фосфоресцирующую воду. Николь была рада, что он привез ее в это место, откуда открывался вид на восток и где ветер совершенно по-особому играл с водой; здесь все было непривычно новым, как они сами – друг для друга. Николь представляла, что лежит поперек седла, и ее, умыкнув из Дамаска, кто-то мчит в монгольские степи. Минута за минутой отпадало все, чему научил ее Дик, она все ближе возвращалась к себе той, какой была вначале: к смутному прототипу женщины, покорной мужчине, завоевавшему ее мечом, и безразличной ко всему, что происходит в окружающем мире. Связанная любовными путами, очарованная лунным светом, она радостно принимала безвластие своей любви.
Они проснулись одновременно, луна уже зашла, воздух стал холодным. С трудом выбравшись из-под одеяла, она спросила, который час. Томми сказал – около трех.
– Мне пора домой.
– Я думал, мы заночуем в Монте-Карло.
– Нет. Дома дети с гувернанткой. Я должна вернуться до рассвета.
– Как знаешь.
Они быстро окунулись, и Томми, увидев, как она дрожит, энергично растер ее полотенцем. Когда, с еще не просохшими волосами, с блестящей после освежающего купания кожей, они уселись в машину, обоим не хотелось уезжать. Им было очень хорошо вместе, и когда Томми принялся ее целовать, она почувствовала, как для него исчезает все вокруг, кроме ее бледных щек, белизны ее зубов, прохлады ее лба и пальцев, гладивших его лицо. Все еще настроенная на волну Дика, она ждала объяснений, оценок, но ничего подобного не последовало. И убедившись, что ничего и не будет, она разнеженно и счастливо устроилась на сиденье поудобней и дремала всю дорогу, пока звук мотора не изменился и она не почувствовала, что машина начала взбираться вверх, к вилле «Диана». У ворот она почти неосознанно поцеловала Томми на прощание. Даже гравий теперь по-иному шуршал у нее под ногами, и ночные звуки сада представлялись эхом чего-то, уже отошедшего в прошлое, и все-таки она была рада, искренне рада вернуться домой. Бурное стаккато минувшего дня оказалось волнующе приятным, но подобное эмоциональное напряжение было ей непривычно.